Продавцы слов

Оцените материал
(0 голосов)

«Если драма бессодержательна,
фильм пустой, а комедия бездарна,
дайте мне дозу возбуждающего –
ударьте по нервам оглушительной музыкой!»
Рэй Брэдбери,
«451 градус по Фаренгейту»

1.

Неописуемо противный звук раздаётся внутри вашей головы совершенно неожиданно. Звук этот настолько противен, что вам кажется, будто мозг ваш сейчас разорвёт на мелкие кусочки. Но вот через какие-нибудь несколько секунд звук-агрессор исчезает, оставив после себя таинственный радиошум, поверх которого вы слышите голос, обычный такой мужской голос.

Торгашу, как и всем остальным, нет никакого дела до того, что эта ядерная осень не закончится никогда. Главное, что люди, пусть и малая часть, всё-таки успели спастись. Теперь даже средняя степень лучевой болезни легко излечима. А реальность, застрявшая в межсезонье, людей ничуть не расстраивает. По большому счёту, сегодняшняя реальность их вообще не интересует. У каждого землянина в возрасте 3+ с некоторых пор есть своя реальность. Нет, речь не о внутреннем мире. Я говорю об индивидуальном виртуальном мире. У каждого он свой, это стало возможным благодаря такому чудесному устройству, как встроенный воображатель от отечественной компании «Grusha» – бренда, известного на всём построссийском пространстве, в том числе благодаря оригинальной символике: плоду груши, откушенной снизу. Правда, говорят, что символ этот всё-таки частично позаимствован у какой-то прошловековой американской компании, якобы у кого-то есть даже вещественные тому доказательства, но не знаю, не знаю. После Мировой ядерной войны мы окончательно потеряли связь с нашими, как говорил один из прошлых российских правителей, «западными партнёрами». А во время патриотической революции всё западное (в первую очередь американское) уничтожалось целенаправленно. Кто знает, может и правы были очередные революционеры – нынешние временщики. В конце концов, дело не в откушенной груше или яблоке, дело в том, что теперь каждый построссиянин имеет счастливую возможность быть сам по себе. И это официально закреплено в рабочей версии новой построссийской Конституции. Очередная дурацкая (ИМХО) человеческая мечта сбылась благодаря техническому прогрессу. Вживлённый в мозг каждого условного построссиянина биоэлектронный воображатель фиксирует и преобразует определённые мыслительные процессы в реальные ощущения, следовательно, создаёт для воображающего вполне себе реальный мир, в котором тот делает что хочет и как хочет. Стоит ли говорить, что порноиндустрия переживает с тех пор не лучшие времена. Вот только покушать с помощью «груши» нельзя: пищеварительная система по-прежнему умнее человека, её не обманешь.
К сожалению (а порой и к счастью), отечественная «Grusha», прежде всего бюджетный её вариант, часто подглючивает, выстраивая своему хозяину мир, прямо противоположный воображаемому. Хозяева, конечно, негодуют, но быстро успокаиваются, перезагружаются и живут до следующего глюка вполне себе счастливо, как будто ничего не произошло, да-да, не удивляйтесь (если удивились), народ у нас хоть и «пост», но и через двести с лишним лет всё такой же.
Вот и я сейчас, ругнувшись, ушёл на перезагрузку, а тут ещё и обновления стали грузиться. Сижу, жду, разглядывая своего приятеля и в каком-то смысле начальника, сорокапятилетнего, весьма крепкого и телом, и духом мужчину по прозвищу Торгаш. Он сидит на подоконнике и смотрит в огромное тонированное окно. За окном серо-рыже-розовая дымчатая ядерная осень (а вы какой её себе представляли?), которая не закончится уже никогда. Точнее, когда-нибудь она закончится, но не при нашей жизни точно. Но, я почти уверен, Торгашу, как и всем, на это наплевать. Хотя я искренне не понимаю, как он может оставаться к этой вечной осени равнодушным, не имея, повторюсь, обязательного для всех внутреннего воображателя.
– Ум? – спрашиваю я Торгаша. Междометие, как бы это называли пару веков назад, «ум» в нашем постлитературном пострусском языке, в зависимости от интонации и множества ментальных нот, которое человеческое ухо вашего времени и не различило бы, может означать самые разные явления и мысли. В данном случае я спросил Торгаша, почему это он опять загрустил.
– Ум, – не отворачиваясь от окна, отвечает мне Торгаш. Его ответ означает примерно следующее: «Да так, ничего».
– Ум, – успокоительно произношу я, имея в виду, что беспокоиться не из-за чего, эту точку точно не спалят, по крайней мере, в ближайшее время.
Наш старый клиент Умау действительно подогнал нам отличный вариант нового убежища, Умау вообще можно верить. Он с нами с первых дней существования нашего подпольного недобизнеса – редкий словофил. И на предателя он совсем не похож.
Торгаш ухмыляется и чешет свой шрам на темени, но едва ли этот его шрам действительно зудит. Свой опрометчивый поступок по самоизвлечению «груши» из головы он совершил более трёх лет назад, рана давно зажила и зарубцевалась. Хотя, я помню, крови было очень много, до сих пор не понимаю, как он выжил тогда. Видимо, действительно дело было в той короткой христианской, кажется, молитве, которую он, корчась от боли, перечитывал про себя снова и снова… Даже инфекцию никакую не подхватил.
А рты наши до сих пор зашиты. И кушаем мы все через герметично вставляемую микрогастростому… впрочем, здесь предпочту обойтись без подробностей.
Помню, как-то спросил у Торгаша:
– Ум? (Торгаш, ты принципиально почти что голыми пальцами извлёк из своей башки «грушу», почему ты не стал разрывать себе рот?)
Этот вопрос его не на шутку разозлил.
– Ум? Ум? Ум! Ум! Ум?! (Ты совсем, что ли? Нет, ты сейчас это всерьёз спросил? Разорванный рот – это же, если засекут, смертельный приговор сразу! А шрам можно волосами прикрыть, на худой конец, объяснить нечаянной травмой! Ты что, действительно этого не понимаешь?! – кричал на меня Торгаш).
– Ум-ум, – успокоительно проумкал я и больше этот вопрос не задавал ему никогда. Только мысленно возразил тогда приятелю, что нас, если засекут, всё равно казнят, второго не дано. Грустно и весьма жизнеутверждающе.
И вот сейчас Торгаш отворачивается от окна, смотрит мне прямо в глаза и говорит:
– Ум? (Вообще-то я не беспокоюсь, я думаю, может, нам… мне уже открыть рот?)
Сказать, что я удивлён, – ничего не сказать.
– Ум? (Ты серьёзно?) – спрашиваю.
– Ум. (Пока нет, просто задумался.)
– Ум? (Это был бы серьёзный шаг, Торгаш, помнишь, как ты разозлился, когда я спросил тебя о том, почему ты не разорвал себе рот?)
– Ум! (Я просто задумался сейчас, ничего серьёзного, любой словофил об этом задумывается периодически!)
Я молча киваю, соглашаюсь. Торгаш отворачивается к окну, вздыхает, думает дальше. О чём думает, не знаю, боюсь даже предположить теперь после такого его заявления. А рты нам зашивают власти, это обязательная процедура при рождении, за неисполнение которой ввели смертную казнь, ни много ни мало. Рот у построссиянина должен быть зашит с самого рождения, чтобы он, не слыша речи взрослых, рты которых соответственно тоже зашиты, не дай Бог, не научился разговаривать. Языки, тем более русский, под официальным запретом уже больше полувека. По мнению сегодняшних временных властей, с помощью языка из поколения в поколение передавалось много лишнего. Под «лишним» следует понимать, прежде всего, историю, какой она была на самом деле. А в нашей бывшей стране, которую всё-таки разбомбил некогда принятый нами с распростёртыми объятиями Китай, который мы разбомбили в ответ, существование людей должно быть основано лишь на двух столпах, на двух, так сказать, всеобъемлющих чувствах: смирении и патриотизме. Больше ничего. Совсем ничего. Наш построссийский народ теперь живёт в своих изрядно покалеченных очередной войной домах, каждый своей воображаемой жизнью. Воображать позволено всё что угодно, но в обязательном порядке каждый построссиянин должен не меньше девяти часов в день (без выходных) посвятить восстановлению своего реального города и стать родителем хотя бы одного ребёнка. Мы с Торгашом никакую реальность не восстанавливаем, и это одна из причин, хоть и не самая главная, того, что мы сегодня во всемирном розыске…
Да, я всё говорю «бывшая страна», «построссияне», людям из вашего настоящего требуется некоторое пояснение и на эту тему. Дело в том, что мы сейчас живём в недогосударстве, которое ещё не определилось со своими статусом и устройством. Вот и называемся условно ПострОссией. За эти пару сотен лет – между вашими и нашими временами – вообще столько всего было! Но главные катастрофы произошли в последние для нас тут почти сто лет. Первая мировая ядерная война, в которой до сих пор неясно, кто победил; местная антидемократическая или патриотическая (как угодно) революция; десять лет гражданско-религиозной войны якобы мирных мусульман с радикально настроенными христианами. Гуманитарная катастрофа, миллионные жертвы, крах экономики, культуры… и вот мы с Торгашом здесь, в нашем новом убежище и одновременно явочной квартире для словофилов, ждём покупателей, смотрим через окно на руины и эту страшно красивую ядерную осень…
Подождите-ка… Торгаш поворачивает ко мне голову, сейчас как проумкает ещё что-нибудь… Нет, глаза закрыты, спит. Поёжился. Спит. С ним такое бывает. Сначала думает свои тяжёлые (говорю без иронии) думы, потом, видимо, в этих размышлениях и засыпает. А я спать не хочу. И виртуалить больше не хочу. Я мог бы объяснить вам, как и почему подключаюсь к вашему сознанию, однако и сам толком не понимаю, как и зачем это происходит. Может, как-нибудь со временем буду что-то понимать и объяснять вам.
Пожалуй, продолжу разбирать наш архив. Каким чудом мы перевезли сюда весь наш товар, оставшись незамеченными, не понимаю, видимо, действительно, каким-то чудом. Так что пока отключаюсь, но ещё вернусь, будьте начеку.

Противный звук снова пронзает вашу голову, но мозг ваш опять не взрывается. Звук быстро исчезает, не оставляя после себя ни голоса, ни тихого межвременного, как вы теперь понимаете, радиошума.

2.

В вашей голове снова совершенно неожиданно раздаётся противный звук. Звук практически тут же исчезает, остаются уже знакомые вам таинственный радиошум и голос.

У нас тут вечер. Девятый час. Торгаш всё спит на подоконнике, а я, как и планировал, потихоньку разбираю оставшийся товар, он же архив. Архив наш остаётся довольно большим, всё потому, что слова сегодня плохо разбирают. Постграждан можно понять: товар запрещённый, дорогой, да и тех, кто умеет читать, всё меньше и меньше, даже притом, что лучевая болезнь нынче всё равно, что насморк – так же не смертельна. Люди сегодня чаще мрут от нервного истощения: воображатель воображателем, но работает-то он на психической энергии своего хозяина. Кстати, вы, наверное, недоумеваете, зачем нам вообще деньги, если всё можно вообразить. А затем, чтобы приобрести и грамотно вшить себе «грушу» нового поколения – с более высоким разрешением. Ну и, конечно, для того, чтобы иметь возможность вливать себе через гастростростому питательный раствор покачественнее да пополезнее. Впрочем, более продуманные постграждане копят деньги на будущее, в котором, как они думают, будет какая-то вменяемая экономическая система и реальные перспективы на реальную жизнь, а то и на Возрождение – начало новой постъядерной эпохи в истории человечества и страны.
О! А вот и мой любимый раритет – «Записки из подполья». Обожаю эту книгу, вся эта комната в углу и оформившаяся в ней философия экзистенциализма… Вот странное дело: родился-то я намного позже того, как само слово «экзистенция» стало чуть ли не ругательным. Копаться в себе, задумываться о том, кто ты, зачем и куда идёшь, стало пошлым ещё, по-моему, у вас там – в начале двадцать первого века. Я родился гораздо позже, но откуда во мне тяга к этой теме? До сих пор не понимаю. Но каждый новый кусочек страницы с очередным словом отрываю для покупателя так, как будто это кусок моего собственного сердца, – вот как люблю эту книгу. Знаю «Записки…» наизусть, но покупателям показываю их в последнюю очередь.
Вот ещё пара шедевриков, мировая классика, девятнадцатый век, двадцатый… Смотрю на старинные книги, и прямо слёзы наворачиваются, какую культуру мы потеряли, от чего отказываемся, какие откровения стараемся забыть через этот запрет на язык, на слова, прекрасные глубокомысленные русские слова… А теперь вот «ум» да «ум» кругом.
Но есть отдельные словофилы, готовые отдать за новое для себя и старое для мира словечко последние деньги. А некоторые сами приносят на продажу свои библиографические раритеты.
Правительство решило лишить нас языка, но великую русскую культуру так просто не убить! И у Торгаша, я знаю, несмотря на его прозвище, главная цель не выручка, а сохранение, хотя бы частично, той – доумной – великой культуры. Хотя сам он строит из себя циника, барыгу какого-то, но я-то вижу его насквозь, и верю ему, иначе бы не пошёл за ним, обрекая себя на долгие прятки и смертную казнь, которая обязательно случится в конце всех концов. В общем, дорогие мои предки, что бы дальше с нами тут ни произошло, я хочу, чтобы вы там у себя знали: мы боремся за наши язык и культуру и будем бороться до конца! Собственно на дальнейшую, более агрессивную борьбу мы и копим деньги. Национальная валюта у нас хоть и временная, но всё же валюта. Правда, не знаю, как нам удастся перевести всё наторгованное в электронный формат…
Опа, стучат. Торгаш, как всегда в таких случаях, просыпается мгновенно и тут же хватается за свой лазерный пистолет, но стук вроде бы условно правильный. Подозреваю, что пришёл наш постоянный друг, тот самый Умау.
Вместе с Торгашом, настороженно переглядываясь, тишайшими шагами подходим к двери, я смотрю в глазок… Точно – Умау. И чьё-то изящное, если не сказать худое плечо рядом с ним.
– Ум? (Это кто с тобой?) – строго спрашиваю Умау через дверь.
– Ум. (Своя.) – отвечает Умау.
Смотрю на Торгаша, он отрицательно качает головой, обращаюсь к Умау с ещё более строгой интонацией:
– Ум? Ум! (Что значит своя? Пусть хоть лицо покажет, плечо мне не кажется знакомым!)
Умау отходит в сторону, видимо, уступая место своей спутнице. В следующую секунду в глазке появляется весьма приятное, как по своим чертам, так и по выражению, лицо молодой женщины. Смотрю на Торгаша, киваю.
– Ум? (Точно не из этих?) – спрашивает он.
Пожимаю плечами.
– Ум. Ум. (Вроде не похожа. Думаю, Умау кого попало и не приведёт.)
– Ум. (Ну, пусти, посмотрим.) – нехотя соглашается Торгаш, заводя руку с оружием за спину.
Чтобы открыть дверь, мне нужно повернуть три ручки и набрать два четырёхзначных кода, что я и делаю тщательно и не торопясь. Приоткрываю дверь, вижу Умау и его спутницу во всей красе – на вид обычная такая построссийская гражданка: короткая стрижка, карие глаза, вздёрнутый носик… короче, она мне уже нравится.
– Ум? (Войдём?) – спрашивает Умау.
Приоткрываю дверь ещё немного и отхожу назад. Умау слегка подталкивает девушку, та шагает вперёд и оказывается прямо передо мной. От незнакомки пахнет дождём, да она и сама чем-то похожа на дождь, то есть, да, она в моём вкусе. Странно и при этом очень завлекательно, когда от сухой девушки пахнет дождём. Следом за гостьей порог переступает и Умау, закрываю дверь так же тщательно, как и открыл. Торгаш кивком головы приглашает гостей пройти дальше и как-то странно переглядывается с непрошеной гостьей. Умау снова подталкивает девушку, оба проходят на середину полутёмной комнаты, в которой мы ещё не включали и в целях конспирации не будем включать электрический свет.
Возможно, вам интересно, почему я так подробно описываю то, как мы с Торгашом принимаем гостей. Да потому что приходят они редко и всегда приносят потенциальную опасность – если о нашем месте нахождения узнают компетентные органы, то мы с Торгашом, а заодно и все наши покупатели не проживём и двух суток. Литературному русскому языку в нашем новом мире не место, продавцам слов, соответственно, тоже. Власти можно понять: человек, владеющий не только виртуально-смайловой системой и интонациями бывшего междометия «ум», но и хоть сколько-нибудь литературным языком, а значит, хоть сколько-нибудь культурный, потенциально опасен для хоть и временного, но действующего режима. Прописная истина, которая была известна и в ваши времена: непросто управлять людьми, которые способны сами делать какие-то выводы и принимать решения. Но такие, как мы с Торгашом, Умау и, видимо, эта девушка, отказываемся понимать и принимать такой подход власти к человеку. Мы всеми правдами и неправдами добываем уцелевшие в ходе грандиозной кампании по уничтожению языка и всякой письменности (кроме виртуально-смайловой) книги, журналы и тому подобное, буквально отрезаем от них по нормальному русскому словечку и продаём. Дорого. Однако здесь нельзя всё резюмировать расхожей в ваше время фразочкой «ничего личного, только бизнес». В нашем деле личного больше, чем наличного. Мы ни слова не продадим тому, кому по каким-то причинам не доверяем. Мы подпольщики, действуем под страхом смерти, и подставные покупатели нам не нужны.
Пока я вам всё это рассказывал, Торгаш уже успел пообщаться с гостями. Умау представил нам свою спутницу, проумкал, что это его возлюбленная с очень распространённым сегодня женским именем Ума. Ума сейчас сидит на подоконнике, смущённо улыбается (насколько это возможно с зашитым ртом). Она почему-то прячет от нас свои красивые глаза, но, кажется, это не повод ей не доверять. Смотрю на Торгаша, взгляд его в процессе общения с гостьей стал куда менее строгим, значит, он тоже так считает.
– Ум? (И где же вы с Умой познакомились?) – спрашиваю я Умау.
– Ум. (В библиотеке.) – отвечает Умау.
– Ум? (А если серьёзно?)
– Ум. Ум? Ум. Ум! (Я увидел её на углу двух главных улиц. Она шла мне навстречу и о чём-то думала, а вы знаете, какая это сегодня редкость – встретить просто так на улице, да ещё и на главной улице, думающего человека? Я спросил её, сколько сейчас времени, она задумчиво сказала, что не знает даже, какой сегодня день, потому что думает о вечном. И вот тут я понял, что влюбился!
– Ум? (Когда это было?) – спрашивает Торгаш.
– Ум. (Позавчера, я как раз шёл от вас.)
Торгаш обращается к девушке:
– Ум. Ум? (Расскажите что-нибудь о себе, Ума. Извините, спрошу ещё раз: вы понимаете, куда попали, знаете, что такое литература, и вообще, что было до Построссии?)
– Ум. Ум. (Я прочитала много старых слов о том, что было раньше, я умею читать, прабабушка втихаря научила… а потом за ней пришли. Я хочу сотрудничать с вами и даже принесла вам в подарок небольшую книгу.) – говорит Ума и с этими словами вытаскивает откуда-то из-за пазухи маленькую книжку в песочно-жёлтой обложке.
Торгаш принимает подарок с благодарностью и настороженностью одновременно, он быстро пролистывает книжицу и протягивает её мне, если я правильно понимаю, для последующего изучения. Интересно. Пусть общаются дальше, а я отхожу в угол изучать книжонку какого-то неизвестного мне автора. Извините, пока отключаюсь.

Снова этот противный звук в вашей голове, удивительно, но ваш мозг опять не взрывается (вот видите, какой он у вас крепкий!). Звук быстро исчезает, не оставив после себя даже тихого радиошума.

3.

И снова этот уже, наверное, проклинаемый вами звук из будущего. Хорошо, что он всегда так быстро исчезает.

Эти трое что-то бубнят в соседней комнате, а я всё рассматриваю подарок – маленькую книжонку объёмом в семьдесят две странички. Автор – некий Антон Горынин, год издания – две тысячи пятнадцатый, Оренбург. Да, был до войны такой город на бывшей условной границе Европы с Азией. Это дебют, как я понимаю. Очень скромный дебют. На фотке автор улыбается закрытым ртом, а в глазах какой-то напряг. Странные эти лица из позапрошлого века, сплошные неврастеники. Успел просмотреть содержание – неплохо, такая тяга к философичности и горькой иронии, но это только ещё тяга… была. Интересно, что с ним стало потом и как он умер… Книжка открывается странным рассказом о семилетних детях в песочнице, неужели дети этого возраста когда-нибудь так разговаривали? Современные дети более-менее умкать только к трём годам в среднем начинают. А ну-ка тираж… всего-то двести экземпляров!
Врываюсь в комнату с Торгашом и гостями.
– Ум! Ум! Ум! Ум! Ум! (Это же настоящий раритет! Вполне возможно, таких книжек целиком больше нет на Земле! Или их единицы остались! Настоящая библиоредкость! Ума, чувствую, мы с вам подружимся!) – умкаю я громко, выказывая тем самым свой подлинный восторг.
Ума, Торгаш и Умау обращают свои взгляды на меня. Я не слышал, о чём они разговаривали, но то, что сказал я, по-любому важнее.
– Ум. Ум? (Ума, это очень дорогой подарок. Чем мы теперь вам обязаны?) – спрашивает Торгаш нашу не только симпатичную, но и, как оказалось, щедрую гостью.
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. (Это книга принадлежала моей прабабушке. Она была из тайных графоманов и словофилов, это она познакомила меня с прекрасным миром старой литературы и искусства слова. Бабушка научила меня писать рукой. От неё же я узнала, что есть такие люди, как вы. Долго искала вас и нашла вот так случайно – благодаря Умау.) Сказав это, Ума награждает Умау таким взглядом, что становится ясно: чувства парня явно небезответны.
– Ум. Ум? (Хорошо, вы нас нашли. Что дальше?) – спрашивает Уму Торгаш с обычным для него недоверием ко всему и вся.
Ума смотрит на Торгаша с удивлением.
– Ум? Ум. (Как что? Я хочу вам помогать, хочу с вами работать.)
– Ум? Ум? (Уверены? Может, это просто, как говорили раньше, юношеский максимализм в вас говорит?) – спрашивает Торгаш. Ну, вот зачем он так с ней?
Ума переводит взгляд на меня. Я знаю, что этот взгляд может означать: она ищет поддержки. Я ей многозначительно подмигиваю, после чего обращаюсь к Умау:
– Ум. (Сходите-ка погуляйте ещё.)
Умау кивает, направляется к двери сам и тянет за собой Уму. В глазах девушки появляется испуг.
– Ум? (Но мы же ещё вернёмся?) – спрашивает она у Умау и снова смотрит на меня.
– Ум. (Вернёмся, вернёмся.) – отвечает Умау и тянет её за собой сильнее прежнего.
Ума нехотя шагает за порог, закрываю за ними дверь, конечно же, на все замки и цифры.
– Ум? (Ты что, действительно думаешь, что здесь нет никакого подвоха?) – спрашивает Торгаш, стоя у окна, сложив руки на груди.
– Ум. (Мне кажется, что нет.) – отвечаю.
- Ум? (Кажется?)
– Ум. (Думаю, что она чиста помыслами, романтическая натура, ты же видишь.)
– Ум. (Вижу.) – говорит Торгаш, внимательно глядя в окно.
Машинально поворачиваю голову по линии взгляда Торгаша и вижу, как Ума целует Умау в его грубо сшитые губы прямо на улице. А, надо сказать, сегодня такая выходка посреди города очень рискованна – проявление чувств на людях, на улицах запрещено временным административным кодексом. Можно штраф, а то и десяток-другой часов принудительных работ по восстановлению города схлопотать.
– Ум… (И чем он мог ей понравиться…) Ой, я это вслух сказал?
– Ум? (Спрашиваю ещё раз, тебе девочка понравилась или ты действительно ей веришь?) – тон Торгаша трансформировался из строгого в суровый.
– Ум. (И то и другое.) – отвечаю.
Торгаш ухмыляется, молчит, смотрит в окно, Ума и Умау стоят на том же месте в обнимку. Умау нервно оглядывается по сторонам.
Торгаш многозначительно вздыхает и вместе с подаренной загадочной гостьей книжкой удаляется в свою маленькую читальную комнату без окон. Я слышу, как он устраивается поудобнее на своём ортопедическом нанодиване, вижу мерцающий свет – это его фонарик. Большим светом, напомню, мы не пользуемся, чтобы квартира продолжала казаться нежилой.
Я иду к себе в уголок, беру свой старенький уже полигаджет, открываю окно сообщений с Умау, выбираю из сотен смайликов самый хмурый и нажимаю «отправить». Моё к Умау сообщение означает буквально следующее: «Мы больше не в настроении общаться, уходите пока». Через несколько секунд от Умау приходит «подозрительный» смайлик со знаком вопроса, что, должно быть, означает «всё-таки подозреваете нас в чём-то?». В ответ на вполне закономерный вопрос выбираю и отправляю Умау смайлик, который отрицательно мотает головой. Умау должен понять, что это значит, а это значит «лично я не подозреваю». Через пару секунд на дисплее моего полифона появляется посланный Умау смайлик, показывающий жест «ОК», следом за «ОК» приходит анимированный смайлик, смотрящий на меня с игривой вопросительностью, я понял, что это означает примерно следующее: «Ну, как она тебе?». Хмыкаю и отправляю Умау смайлик «ОК». Закрываю окно сообщений, бросаю полигаджет на столик и отправляюсь в свою комнату. Вот что мне сейчас поделать, сесть повиртуалить или перечитать какой-нибудь кусок «Записок из подполья»? Ай, зачем я вас спрашиваю, всё равно не сможете мне ничего посоветовать. Это вы меня слышите, а я-то вас нет. Но я должен с вами общаться, просто чувствую, что должен – и всё. Не зря же я эти экстрасенсорные способности в себе обнаружил. А путешествовать таким образом можно почему-то только в прошлое…

Уже очень хорошо знакомый вам, но от этого не менее противный звук вновь пронзает вашу черепную коробку, но мозг ваш остаётся цел. Звук скоро исчезает вместе с радиошумом, а это значит, что вы пока свободны. Пока. Можете заняться своими делами, а можете сделать парочку-другую расслабляющих упражнений для глаз и продолжить чтение…

4.

Звук. Шум. И опять, опять этот голос.

…Я всё-таки решил повиртуалить на свободную тему. Есть такая современная мне забава: садишься поудобнее, запускаешь воображатель и пускаешь ситуацию на самотёк – воображается то, что воображающему предлагает подсознание, а значит всё что угодно… и неугодно…
Ну зачем я решил повиртуалить на свободную тему? Выяснилось, что подсознание моё зависло на этой девочке Уме – нашей новой знакомой. То, что она хороша собой, это и сознание моё отметило. А подсознание моё хочет, чтобы мы с ней ещё раз увиделись, и как можно скорее. Вот оно что. Неужели влюбился? А как же Умау? Да и староват я для неё. А любовь нынче вообще запрещена. Вообще всякая. Надо срочно вспоминать психотехники по подавлению чувств, которым учили в школе.
Да знаю, знаю, подавляй, не подавляй, факт остаётся фактом: вообразил я именно Уму. Причем в обнажённом виде. Воображал я свои к ней прикосновения, объятия и даже прогулку под луной, под Луной, которую мы тут со времён мирового ядерного конфликта не видели – небушко не в том состоянии. И так хорошо с Умой было… О чём говорили, не помню. Помню прикосновения. Теперь вот сижу и думаю: может, само пройдёт?
Но вот мои полулюбовные раздумья прерывает Торгаш. Он (как всегда без стука) входит в комнату с нашей новой книжечкой в руках и говорит:
– Ум. (Кажется, я понял, кто эта Ума для нас.)
– Ум? (И кто же?) – спрашиваю.
Торгаш садится на пуфик напротив меня, открывает книгу и начинает читать:
– «Ум. Ум? Ум. Ум? Ум. Ум. Ум…» («Раздаётся заливистый смех Виолы, и Тху расплывается в улыбке. Я. Это что ещё за невидимый глюк? Испуганно и вопросительно смотрит на Тху. Ты в курсе, что это такое, да? Смех Виолы раздаётся с новой силой. Тху. Это и есть Виола. Я. Кто? Тху. Женщина внеземной красоты. Я. Блин, какой красоты? Я её вообще не вижу! Голос Виолы. А ты меня представь. Такой, какой хочешь. Не стесняйся.») – Торгаш поднимает на меня глаза. – Ум? (Понимаешь?)
– Ум. (Пока не очень.) – отвечаю я абсолютно искренне. А сердце ёкает – вдруг он решил, что Уме приходить сюда больше не нужно…
– Ум? (Эта девочка – наша новая связь с миром, понимаешь?)
Отрицательно качаю головой. Торгаш продолжает:
– Ум. Ум. Ум. (Она, вероятно, лжива, но это от способности быть кем угодно. У неё талант, она может быть нашим… назовём это так, торговым агентом. Мы-то с тобой ещё долго не сможем наружу показаться.)
– Ум? Ум… (А как же Умау? Он у нас вроде бы в роли агента…)
Торгаш усмехается и машет рукой, в которой держит книжечку.
– Ум. (Он, конечно, старается, но неаккуратно и бесталанно, спалит он нас когда-нибудь.)
– Ум? (А Ума нас не спалит?) – моему удивлению сейчас нет предела, Торгаш никогда не был так доверчив и легкомыслен. Или он тоже на юную красотку запал?
Торгаш садится на кровать рядом со мной и говорит:
– Ум. Ум. Ум! (Ты забываешь о десятилетиях довоенного матриархата. Он ведь никуда не исчез, и в Построссии большинство граждан по-прежнему с большим доверием относятся к женщинам, к тому, что они думают и говорят. В общем, с этой Умой наша потенциальная аудитория значительно расширится, так что мы сможем продавать… просвещать гораздо больше людей!)
Я киваю, пытаясь понять, серьёзно он это всё или нет.
Вдруг Торгаш хлопает меня по плечу.
– Ум! Ум? (Эх, коллега, нам бы ещё парочку таких податливых невидимок, да мы бы такую культурную революцию совершили! Помнишь, о чём мы мечтали в начале нашего пути?)
– Ум? (Ты всё ещё хочешь замутить культурную революцию?)
Торгаш мрачнеет в лице.
– Ум. Ум. Ум. (Нет. Уже нет. Понятно же, что никаким массам это не нужно.)
Торгаш встаёт с пуфика, кладёт книжицу рядом со мной в закрытом виде и выходит из комнаты. Всё-таки какая в нём сила духа. Торгаш всё знает и понимает самым трезвым образом. Как это должно быть горько – всё знать и понимать. Я вот так и не могу внутренне смириться с тем, что навсегда останусь в подполье, что книги и полноценный русский язык уже никогда не будут нужны большинству людей, ведь история – процесс необратимый. И, конечно, не будет никакой культурной революции, о чём речь вообще? И я не могу с этим смириться. Может быть, я потому к вам и подключаюсь в режиме реального времени, чтобы успеть хоть что-нибудь рассказать. Наш, назовём его так условно, литературно-языковой притон рано или поздно накроют. Сейчас наша постстрана находится в режиме установления новой диктатуры, не до остатков культуры пока...
Впрочем, культура в нашей стране всегда была на последнем месте. А потом с ней и вовсе стали бороться в открытую. Картины, фильмы, музыкальные произведения уничтожили быстро, даже несмотря на существование интернета, а вот с языком оказалось сложнее. Что удивительно, с «великим и могучим» не могли справиться даже научившись, казалось бы, подчистую (с помощью специальной цифровой штучки) удалять у человека память. Оказалось, что язык глубоко оседает ещё и в подсознании (вот неожиданность!). Вот и стали зашивать всем рты, чтобы старый литературный язык не передавался детям… Но осталась ещё письменность, за сохранность которой стали бороться такие, как мы, – словофилы, подпольно образованные грамотными бабушками и дедушками, чудом избежавшими в своё время репрессий. До войны нас было больше, мы сообщались друг с другом посредством вышеупомянутого интернета. А во время войны связь прервалась и до сих пор толком не восстановлена – и кто, где, что теперь? Думаю, большинство из наших просто погибло… В общем, на всю страну, а, может быть, и весь серый свет остались только мы с Торгашом. А Умау – наш агент – можно сказать, помогает нам искать покупателей написанных и напечатанных слов. Теперь вот очаровательная Ума… Тьфу ты, опять я о ней!
Чтобы хоть как-то отвлечься, беру книжицу «На песке», листаю, читаю по строчке со страницы: «…и рассказы, и пьеса, и лаконичные размышлизмы из паблика «ВКонтакте»… Да, социальные сети – многое слышал о них от бабушки и дедушки, судя по их воспоминаниям, это была весьма забавная вещь, такая наивная по сравнению с пришедшими им на смену live stream, транслирующими весь поток мыслей из головы пользователя в прямой эфир. А сейчас вот и этого нет, к сожалению или к счастью. Остались старые добрые мессенджеры в полифонах. Но мы с Торгашом и этим-то благом пользуемся через раз: слишком рискованно. Даже Умау посещает нас без предварительного сообщения…

Молчание.

Ой, уснул немножко прямо в эфире, прошу простить. Да, хочу спать. Если хочу, значит, пора. Или «хочу» ничего не значит? Вот видите, столько лет между нами, а загоны всё те же. Ладно, спокойной вам и мне ночи, зевать в прямом межвременном эфире не буду... как-то это совсем неприлично… наверное… хочу назад в довоенное прошлое… Ума… Моя… Тху ты, опять…

Фоновый шум, сопровождавший голос, становится всё громче и противнее. Вам кажется, что это, возможно, резко повышается ваше внутричерепное давление и с секунды на секунду вас долбанёт какой-нибудь инсульт… Но нет, шум быстро сходит на нет, вы в порядке, кажется, можно и вам поспать спокойно.

5.

«Блин», – скажете вы. А кто-то скажет и другое слово, покрепче. Опять этот звук, голове больно, но вы воспринимаете эту аудиоэкзекуцию гораздо спокойнее, чем в предыдущие разы, потому что знаете, что она закончится в считанные секунды. И правда, противный звук скоро сменяет знакомый фон прямого межвременного эфира.

Поспать не получилось. Проворочался несколько часов, думая о любви между мужчиной и женщиной. С любовью в Построссии сложно, как чувство она у нас, как я уже рассказывал, официально запрещена. В последние несколько десятилетий (до войны) мы переходили от разврата к полному матриархату: женщины, занимавшие все ключевые посты и занимавшиеся всеми возможными профессиями, беременели от мужчин традиционным в вашем понимании способом, но сразу после родов отдавали младенцев на, как тогда говорили, полное взращивание отцам. Но это полбеды. Из отношений между мужчиной и женщиной исчезла какая бы то ни было романтика. Всё упростилось до крайности: знакомство через специальное приложение в полифонах, первая и единственная встреча согласно индивидуальному женскому календарю (ну, вы понимаете). Новорождённого ребенка папаше передавали уже работники роддома без участия мамочки, которая, как правило, была к тому времени по уши в работе. Меня сия чаша минула – я бездетен. А вот у Торгаша, кажется, был ребёнок, да умер как-то, сам он об этом говорить не хочет, даже не знаю, кто именно у него там был, сын или дочь. Ладно, хватит о грустном.
Прислушиваюсь к ядерной постапокалиптической тишине. Торгаш спит, наверное. Или воображает что-нибудь по старинке. В любом случае не буду трогать его первым.

Полуминутная пауза с неисчезающим радиошумом.

Нет, пойду трону его первым. Интересно, не поменял ли он своего мнения, даже уже не мнения, а решения насчёт Умы. Не помню, чтобы он когда-либо менял свои озвученные решения, но это настолько на него не похоже: какая-то девица (пусть даже и весьма симпатичная), которую мы видели в первый и пока что единственный раз, – и уже наш агент… Муть какая-то. Пойду, переспрошу, всё ли я правильно понял. Может, Ума и этот её визит с Умау вообще мне приснился или привообразился в автоматическом режиме… А, нет, книжица-то вот она, явная.
Беру книжку с собой, направляюсь в комнату Торгаша. Прохожу в комнату и… вот это поворот! Торгаш спит сидя на диване… со спящей Умой на коленях. И как это понимать? А она красивая спящая… так, спокойно, пробуем мыслить трезво. Итак, они знакомы давно. Просто я был не в курсе. А как я мог быть не в курсе, если мы с Торгашом всё время вместе? Исключено. Он как-то незаметно тогда пригласил её к нам? Нет, тоже исключено. Я бы заметил, я ж неврастеник и очень внимателен всегда. Или так: Ума – давняя фанатка Торгаша. Бред, бред, бред. Присаживаюсь рядом со спящими на стул, смотрю внимательно то на Уму, то на Торгаша и понимаю, что есть между ними что-то общее, так, чисто внешне… Неужели дочь? Да ладно? Ну, правда же, похожа… Значит, не погибла. Или это какая-то ещё одна дочь? Ничего себе. Это она его нашла или он её нашёл? Конечно, она его нашла. Если бы он искал дочь, я бы знал. А так мы только и занимались, что торговлей да конспирацией. Всё-таки какая она красивая, когда спит. И вообще красивая. Молодец Торгаш, всё правильно, красиво сделал. И что теперь, она и жить будет с нами? А кто и где её мамка, интересно?
Стук в дверь, пугаюсь. Торгаш и Ума мгновенно просыпаются, испуганно переглядываются между собой, затем со смущением смотрят на меня. В следующую секунду мы все трое бесшумно крадёмся к двери, Торгаш берётся за свой лазерный пистолет. Ума то и дело поглядывает на Торгаша, я поглядываю на Уму – ничего не могу с собой поделать.
– Ум? (Кто?) – спрашивает Торгаш.
– Ум. (Да я это, для кого я каждый раз кодовый стук произвожу?) – говорит Умау из-за двери, есть в его голосе, помимо дерзости, что-то неподдельно весёлое, воодушевление какое-то.
По привычке, если не сказать по негласному протоколу, смотрю в глазок. Действительно Умау, действительно весел выражением лица. Открываю дверь, впускаю агента.
– Ум. (Вот и хорошо, что все в сборе, сейчас будете мне всё объяснять.) – строго говорю я соратникам, закрывая дверь.
- Ум? (Как, ты ещё не в курсе?) – спрашивает меня Умау, проходя в комнату.
– Ум. (Представь себе, нет.) – наверное, я сейчас веду себя слишком агрессивно, но ничего, пусть объяснят, никогда ещё последние здешние новости не узнавал последним.
– Ум. (Дело в том, что, когда пришла Ума, мой коллега спал, а потом, проплакавшись, заснули и мы с Умой.) – говорит Торгаш, обращаясь к Умау.
– Ум? (Всё-таки дочь, я правильно понял?) – говорю.
Торгаш садится на диван вместе с Умой и отвечает мне:
– Ум. Ум. Ум! (Правильно понял. Дело в том, что Ума жива, как видишь, её мать-офицерша меня жестоко обманула, когда узнала, чем я на самом деле занимаюсь. И вот доча повзрослела и сбежала от матери, точнее, от её родителей, сбежала ко мне!)
– Ум? (Это хорошо или плохо?) – спрашиваю.
– Ум. (Время покажет, но Ума сделала свой выбор, она взрослый человек.)
В разговор, как мне кажется, нахально вклинивается Умау:
– Ум? (А можно я расскажу, как мы с Умой на самом деле познакомились, это ж отдельная история?)
Я офигеваю молча, Торгаш офигевает вслух:
– Ум? Ум. (Ты что, наврал первый раз? Давай валяй, теперь только правду.) – говорит Торгаш, поглаживая Уму по голове. А ведь когда Умау говорил неправду, Ума молча кивала.
Умау виновато пожимает плечами и начинает рассказ, надеюсь, на этот раз правдивый:
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. Ум… (Просто мы не хотели сразу всю эту драму – встречу отца с дочерью – разводить. Она в тот день следила за мной отсюда и до самого моего дома, как маньяк какой-нибудь. Но я заметил её сразу. Почуяв что-то неладное, я специально пошёл окольными путями, развалинами всякими, а она за мной – молоденькая совсем, ещё не умеет быть незаметной. В общем, решил я скрыться за одной из стен разваленного дома, а когда она дойдёт до края стены, вынырнуть из-за угла, да и спросить, чего ей, молодой и симпатичной, от меня надо. Короче, встал за стеной, притих, стал прислушиваться к шагам, а шагов всё нет и нет. Выглядываю аккуратненько из-за стены и тут же тыкаюсь носом в ту жёлтенькую книжку Антона Горынина этого. Не побоялась ведь бумажную книжку посреди улицы достать! В общем, получается, это она меня подкараулила. Познакомились, Ума сказала, что давно знает о нашем существовании, и хочет работать с нами, и книжку нам даже хочет подарить. Верность и конфиденциальность со своей стороны гарантирует. А я чувствую, что-то девочка явно не договаривает. Стал разные каверзные витиеватые вопросы задавать. Ума сначала уходила от прямых ответов, а потом проговорилась…)
– Ум. (Я не проговорилась, а решила рассказать правду, потому что поняла, что по- другому не попаду к Торгашу… к папе.) – прерывает Ума захлёбывающийся рассказ Умау.
– Ум. (Нет, ты раскололась.) – не хочет уступать девушке, дочке шефа, Умау.
– Ум! (Не раскололась!)
– Ум! (Раскололась!)
Торгаш смотрит на спорщиков с умилением, таким умилением, которого я никогда прежде в нём не наблюдал.
– Ум? (И почему же ты, Ума, только сейчас папу нашла?) – задаю я наводящий вопрос.
Взгляды Торгаша, Умау и особенно острый взгляд красивых глаз Умы устремляются одновременно прямо в меня. Мне кажется, они все трое сейчас сожгут мою персону дотла, особенно Ума. Но я всё же уточняю свой вопрос:
– Ум… (Ума, тебе, извини, лет двадцать, ну двадцать один, не больше, просто до этого момента мы вообще ничего о тебе не слышали, думали, что ты умерла...)
Ума обнимает папу и говорит:
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. (Мне двадцать один, совершеннолетие в этом году наступило, именно поэтому я здесь. Я давно знаю об отце и о том, чем он занимается. Я папу не помню – мне всё-таки всего лишь полтора года было, когда меня оставили на попечение дедушке и бабушке, маминым родителям. А дедушка оказался грамотным, мама от меня это скрывала, он-то меня, тайком от мамы и бабушки, и научил русским словам, языку. И всё рассказывал о папе, о том, какой он герой, и что пока есть такие, как он, мир окончательно не рухнет.)
Папа Умы расплывается в улыбке. Интересно, он сейчас понимает, до чего смешно и умилительно выглядит рядом с живой повзрослевшей дочкой? Но я ещё не закончил, хочу расспросить эту девочку полностью.
– Ум? Ум? (А что твоя мама? Как она отнеслась к твоему желанию встретиться с отцом?) – спрашиваю.
Ума, сверля меня откровенно недобрым взглядом, отвечает подробно:
– Ум. Ум. Ум. Ум! (А меня не волнует, как она к этому относится. С мамой мы поругались. Она же из этих… построссийских чиновников, она и занимается уничтожением культуры и, самое главное, добитием тех, кто пытается сохранять язык. А я против, поэтому хочу быть с папой, вместе-то мы горы свернём!)
– Ум? (Горы мусора, трупов вымерших от радиации животных и бывших зданий?) – грустно ухмыляется Торгаш.
– Ум. (Хоть бы и так, папа, этот мир ещё возродится, как тот Феникс из пепла.) – отвечает Ума.
Похоже, что девочка не врёт. И даже не лукавит. Я смотрю на неё с Торгашом несколько секунд молча. Да, Ума похожа на отца так, что, пожалуй, никакого экстренного анализа ДНК не надо. Вот только бы она не обманывала нас. Мамаша её всё-таки из наших врагов по убеждению. Но нет… нет. Ума, пожалуй, слишком красива для предательницы. А, может быть, это лживая красота? Поди разберись…
Так, товарищ Умау, прекрати на неё так смотреть! Что это я, ревную? Кажется, ревную. Всерьёз? Нет, не всерьёз. Вот и хорошо, что не всерьёз, пойду-ка от греха подальше. Направляюсь в свою комнатку, книжица, подарок Умы, до сих пор в моей левой руке. Да, я левша, хоть это и немодно теперь. Интересно, в ваше время это было модным?
Межвременной радиошум усиливается, в считанные секунды он становится предельно громким и противным, ваши бедные мозги снова на грани взрыва. И снова никакого взрыва не происходит, посторонние (потусторонние?) звуки просто исчезают, оставляя после себя только лишь привычный шум ветра в вашей голове.

6.

И снова здравствуй, адский звук из будущего. Вы это явление, конечно же, выдерживаете, а наградой за терпение становится тихий, спокойный и даже, кажется, на этот раз какой-то ласковый межвременной фон.

Угадайте, на какой книге я сейчас погадал? Нет, не на Горынине. Жёлтенькую я уже сложил в архив, в целом там графомания какая-то, но слов довольно много, есть что попродавать. Так вот, я погадал на своих любимых «Записках из подполья». Абстрактный, но весьма интересный нашёлся ответ на мой вопрос, что для нас с Торгашом значит появление Умы. Итак, для вас зачитываю, для себя перечитываю: «Такой господин так и прёт прямо к цели, как взбесившийся бык, наклонив вниз рога, и только разве стена его останавливает». И вот как я это для нашего случая интерпретировал. Ума ведь вся в своего папашу: Торгаш тоже человек цели, идеи. Цель его торгово-культуртрегерская высока. А так ли высока цель Умы? Вот в чём вопрос… И что вообще у Умы на уме, если она выросла при антикультурной пропаганде? А я вам отвечу практически с полной уверенностью: цель её благородна и красива. Так же благородна и красива, как она сама внешне. Я много людей повидал, со многими общался, имел какие-то дела, в том числе и с предателями, как потом оказывалось. Так вот Ума не предатель, по всему видно, по всей её точёной фигурке. Вот верю ей интуитивно – и всё.
Слышу шаги шести ног, приглушённые смешки, открывается и закрывается дверь. Слышу, что Торгаш шаркает по направлению к моей каморке. И вот он – всё ещё разомлевшего вида – проявляется в моём дверном проёме. Он видит Достоевского у меня в руках, ухмыляется и говорит:
– Ум. (Я её ждал.)
– Ум. Ум. (Я бы, пожалуй, тоже ждал встречи со своим ребёнком, даже если бы думал, что он мёртв. Извини.) – отвечаю я.
Торгаш отрицательно качает головой.
– Ум. Ум. (Нет, я не в этом смысле. Я в любом случае ждал того, кому мог бы всё со временем передать.)
Теперь ухмыляюсь я.
– Ум? (Наследника, то есть наследницу подпольного бизнеса ждал?)
Торгаш хмурится, моя ирония ему явно не по душе.
– Ум. Ум. (Да, именно так. Ума – человек цели, идеи, вся в меня.)
– Ум… (Её мать тоже человек цели, только другой, прямо противоположной…)
И это моя реплика ему также явно не по нраву.
– Ум. Ум. (Она моя дочь. И она продолжит моё дело.)
Твоё дело? Кажется, теперь я начинаю на него злиться, говорю:
– Ум. Ум. Ум. (Это всё-таки наше дело, Торгаш, а не только твоё. И ты зря так остро реагируешь на мои замечания, я тоже ей верю. Безоговорочно.)
На лице Торгаша появляется лёгкая улыбка.
– Ум. Ум. (Да, не моё, а наше дело, извини. Теперь мне нужно побыть одному, решить, как мы будем действовать дальше.)
Торгаш разворачивается ко мне спиной, направляется к выходу. Но я, пожалуй, задам ему этот вопрос.
– Ум? Ум... (Подожди, а как насчёт Умау? Ты же видишь, как он на неё смотрит, склонил девушку к противозаконным отношениям…)
– Ум. (А что, Умау неплохой парень.) – спокойно отвечает папаша Торгаш и уходит.
Нет, вы слышали, «мне нужно побыть одному и решить, что дальше?» Я уже и не в счёт. А начали и продолжаем вместе, между прочим. Рискуем вместе. Пока что. Ведь что это происходит, девочка Ума меня вытесняет, что ли? Он ведь в другой раз скажет примерно так: «Нам с Умой надо побыть вдвоём и подумать, как весь мир будет жить дальше». Должен ли я это предотвратить? Если должен, то зачем? Точнее, кому должен? Себе? Или нашим постоянным клиентам? А может быть, моё время здесь заканчивается – и слава Богу? А куда тогда мне идти? Вопрос на вопросе. Сложная и коварная штука – выбор. Сложная, потому что выбор не может быть хорошим для всех и во всех смыслах. А коварная… да потому же и коварная. Впрочем, никто меня ещё никуда не выгоняет. И Ума так хороша собой, что душа радуется её появлению в нашем подполье, как бы там ни было. И тело тоже радуется частями. Я имею в виду сердце. Впрочем, не только сердце. Ой, пугают меня эти эротико-романтические мысли. И вообще что-то я разволновался, остыть надо как-то... Что-то давно у нас из покупателей никого не было. Что-то Умау совсем плохо работать стал. Надо провести с ним воспитательную беседу. Но это уже завтра.

Откуда-то издалека прибывает, нарастает и испытывает вашу нервную систему этот невыносимый звук из далёкого будущего. Экзекуция длится несколько секунд, и звук исчезает, будто всё ваше внутреннее пространство схлопывается.

7.

В этот раз противный звук пронёсся через вашу голову настолько быстро, что вы только сейчас, несколько секунд спустя, понимаете, что связь с этим… ну который зачем-то вам всё про Торгаша и Уму рассказывает, началась.

Считайте это экстренным выходом на связь. Экстренным, потому что я хочу рассказать вам в режиме реального времени о том, как происходит собственно покупка слов. Вот перед нами наш постоянный покупатель Уми, за его спиной Умау, который привёл его сюда, предварительно завязав ему глаза. Мы уже разложили перед покупателем товар – несколько книг, от самой дешёвой до самой дорогой. Умау снимает повязку с вечно воспалённых словофильских глаз Уми. Увидев товар, Уми улыбается, он явно хочет приобрести все эти тексты, но вряд ли у него есть средства на всё. Уми показывает пальцем на «Анну Каренину», точнее на то, что от неё осталось (половину книги уже раскупили).
– Ум. Ум? (Отличный выбор, ничего не скажешь. На сколько слов деньги есть?) – спрашивает Торгаш.
Уми, не отводя глаз от книги, показывает три пальца.
– Ум? Ум. Ум? (Косаря? Неплохо. Продал вторую почку?) – шутит Торгаш.
Умау, поняв юмор, громко хмыкает, я просто улыбаюсь. Уми юмора, видно, не понял, потому что ничего сейчас не слышит. Он, пользуясь моментом, всё любуется останками издания конца двадцатого века великого (местами кажется, что идеального) романа Льва Николаевича. Господи, даже имя и отчество этого автора звучат как небольшое идеальное предложение идеального романа! А Уми, кстати, вообще большой поклонник творчества графа Толстого.
– Ум. (Выбирай.) – говорит Торгаш, затем аккуратно (руки его в специальных, защищающих бумагу перчатках) берёт книгу и начинает её листать.
Уми по-быстрому вчитывается в страницы, потому что умеет читать наискосок, и жестом показывает Торгашу: дальше, дальше, дальше… Пользуется моментом, хитрец, чтобы почитать подольше да побольше. Мы с Торгашом думали как-то над тем, что можно было бы предпринять, чтобы не давать покупателю читать целые строки на халяву, но так ничего и не придумали – ничтожные добряки. Покупатель выбирает слова, а значит, он должен их видеть. Иначе никак. Да мы и сами успокоились – пожалели словофилов, им достаётся по несколько слов по внушительной цене, а мы имеем доступ к целым (ну или не всегда целым) книгам… Да, мы с Торгашом счастливые люди! Хм, согласитесь, есть что-то глубоко трагикомическое в том, что счастливые люди вынуждены прятать своё счастье в глубоком подполье.
Так, Уми, кажется, что-то решил.
– Ум? (Можно в самое начало?) – говорит он Торгашу.
– Ум? (Издеваешься, что ли?) – вздыхает Торгаш и вновь открывает перед Уми самую первую страницу романа.
Уми близоруко прищуривается, гладя в текст на пожелтевшие и изрядно потрёпанные страницы.
– Ум. Ум. (Я выбрал три слова: «жена узнала, что». Но тут, кажется, ещё запятая) – говорит он.
– Ум… Ум. Ум? (Кажется… Она тут должна быть, по грамматике так положено. Синтаксис знаешь?) – возмущается Торгаш. Такие почти что срывы во время сделок происходят с ним всё чаще. Торгаш выходит из себя и превращается из продавца в нервного учителя. Но такие, как Уми, ни в чём не виноваты, они недообразованы в силу возраста и социального положения. Это нас с вами может шокировать незнание взрослого словофила, что перед «что» обычно ставится запятая. Но для временных властей Построссии безграмотность таких уми – норма. Официальная похвальная норма.
Тем временем Уми, всё так же глядя в книгу, уже успел хорошенько почесать затылок, потом локоть, бровь и ещё раз затылок.
– Ум? (Ну так берёшь?) – спрашивает выходящий из себя Торгаш.
– Ум. (У меня не хватит денег на запятую.) – говорит Уми.
– Ум. (Бери просто три слова.)
Мы с Умау переглядываемся: далась ему эта запятая. Уми отрицательно качает головой.
– Ум… (Но так же нельзя, если при слове в оригинале есть запятая…)
– Ум. Ум? (Да, да, да, это для VIP-клиентов актуально, а ты отдельно слова покупаешь. Бери уже, а?)
– Ум. (Торгаш, ты меня знаешь, я так не могу.) – говорит Уми, на глазах его, кажется, выступили слёзы.
– Ум. (Твоя правильность тебя когда-нибудь погубит, Уми.) – говорит Умау.
Уми, не обращая внимания на слова Умау, смотрит в глаза Торгашу.
– Ум? Ум. (А, может быть, вы мне её уступите, запятую, это же всего лишь запятая? Или я попозже отдам за неё.) – его «умы» звучат жалостливо, умоляюще. Видел бы сейчас Уми себя со стороны, как же он сейчас жалок. Но просящему даётся, как говорится в одной очень-очень старой книге, может быть, наш до брутального жёсткий Торгаш сжалится и сделает постоянному клиенту бонус в виде запятой. Хотя это же целая запятая…
– Ум? Ум. (Всего лишь запятая? Уми, ты, конечно, наш постоянный клиент, мы давно друг друга знаем, но много-то на себя не бери.) – возмущается Торгаш.
И вот Уми уже ретируется. Слабак.
– Ум. Ум? (Хорошо, хорошо, я понял. Можно ещё пять секунд посмотреть на фразу целиком?) – спрашивает Уми совсем жалостливо.
– Ум. Ум. (Давай. Только пять секунд, мы считаем.) – Торгаш проявляет великодушие.
Уми всматривается в книгу, а мы действительно считаем: раз и, два и, три и, четыре и… Вдруг Уми выхватывает полкниги из рук Торгаша и бросается бежать. Что за?! Мы в замешательстве. Скрип двери и удаляющиеся быстрые шаги Уми.
Торгаш смотрит на меня, а затем на Умау широко открытыми глазами.
– Ум? (Дверь не закрыта, что ли, я не понял?) – спрашивает нас Торгаш не строго, но ошарашенно.
Мы с Умау так же ошарашенно переглядываемся, в следующую секунду Умау пулей выбегает из нашей каморки. Я встречаюсь взглядом с Торгашом – неприятное ощущение.
– Ум? (Ты-то почему не проследил, чтобы дверь была закрыта?) – обращается ко мне Торгаш. Как бы мне хотелось считать этот вопрос риторическим.
– Ум. (Я тоже побегу вдогонку, раз виноват.) – отвечаю я Торгашу. Моё чувство вины невыносимо, мой порыв во что бы то ни стало всё исправить искренен.
– Ум? Ум? Ум! Ум! Ум! (Куда? Чтоб тебя повязали сразу? Может, это провокация! Может, это засланный казачок! Может, так и задумано, чтобы мы вслед за ним выскочили!) – кричит Торгаш.
Я обречённо киваю и тут же бросаюсь к входной двери, но только для того, чтобы закрыть её. Если это действительно провокация, они ведь и сюда забежать могут. Странно, что ещё не забежали… Берусь за главную ручку и слышу приближающиеся шаги, много шагов, захлопываю дверь, моё сердце сейчас выпрыгнет из груди.
В дверь стучат, из комнаты выглядывает Торгаш и отрицательно качает головой: не открывай. Я киваю: не буду. В дверь стучат ещё громче и настойчивее.
– Ум! (Да открывайте, свои!) – кричит Умау из коридора.
– Ум. Ум. Ум. Ум. (Свои, свои. И нерадивого клиента вам привела. За руку. Точнее, за локоть.) – это уже голос Умы звучит, к нашему с Торгашом общему удивлению. Я выжидательно смотрю на шефа.
Торгаш несколько секунд выжидающе смотрит на меня, затем подходит к двери, смотрит в глазок.
– Ум. (Их там трое: Умау, Ума и воришка, дочка, видимо, скрутила ему руку за спиной.) – докладывает он мне тихим умканьем.
– Ум. (Ого.) – реагирую я.
– Ум. (Открываю.) – говорит Торгаш и отпирает дверь уверенными, если не сказать самоуверенными движениями.
Первым в комнату влетает Уми, который тут же хватается за кисть левой руки и начинает её разминать. Вслед за тем, кого мы теперь, по всей видимости, будем называть воришкой, в нашу берлогу заходят Ума и Умау. Ума протягивает отцу ту самую половину «Анны Карениной» и говорит:
– Ум… Ум. (На, пап, я как раз к вам шла, он из-за угла прямо на меня выскакивает, глаза бешеные, в руках бумага... В общем, я всё поняла и среагировала.)
– Ум. (И я подоспел как раз.) – не без гордости говорит Умау, но мы с Торгашом его не слушаем, потому что всё наше внимание сосредоточено на Уме. Мы восхищены.
Торгаш вдруг начинает хватать Уму за разные части тела и внимательно их разглядывать.
– Ум? Ум? (Он тебя не ударил? Сама не ушиблась?) – бормочет он в пылу отцовской страсти.
Ума хохочет, да так звонко!
– Ум. Ум. (Да всё нормально, пап. Щекотно.) – говорит она сквозь смех.
Папа не сразу, но отстаёт от дочери.
– Ум? (Почему она, а не ты, принесла книгу?) – спрашивает Торгаш Умау.
Умау пожимает плечами.
– Ум. Ум… (Так получилось, чуть-чуть не успел. Но вы бы видели, как она его ловко…)
Смотрю на хрупкую Уму. Какая храбрая девочка. Приёмчики эти с заверченными руками, как бы сказали раньше, ментовские, откуда она это умеет?
– Ум. Ум. Ум. (В общем, спасибо, Ума, оставайся с нами пока, только мы с воришкой Уми поговорим сначала с глазу на глаз. По-мужски. Втроём.) – последние несколько слов Торгаш произнёс приказным тоном, окидывая нас каким-то бескомпромиссным взглядом.
– Ум? (А я не в счёт?) – удивляется Ума.
– Ум. (Не надо, Ума, это наши дела, вдруг без рукоприкладства не обойдётся.) – отвечает доченьке Торгаш. Уми вздрагивает, Ума хмурится. Надо сказать, очень красиво хмурится.
– Ум? Ум? Ум? (Папа? Что за ваши дела, разговоры по-мужски? У тебя от меня какие-то секреты?) – спрашивает она Торгаша чуть ли не со слезами в голосе.
Несколько долгих секунд Торгаш, по всему видно, мучительно думает, что ответить Уме, и наконец говорит:
– Ум… (Доча, извини, ничего личного… но ты всё-таки не только моя дочь, но ещё и мамина…)
Ума ошпаривает папу гневным, отнюдь не дочерним взглядом и быстро покидает помещение, громко хлопнув дверью.
– Ум! (Что смотришь, иди, догоняй любимую, верни, пусть подождёт меня в соседней комнате!) – говорит Торгаш Умау. Умау тут же бросается Уме вдогонку.
Торгаш направляется в свою комнатку, и мы с воришкой должны пойти вслед за ним. Беру Уми за локоть и чувствую его жар, боится бедняга, правильно, от нас всего можно ожидать. А с вами, предки, я, пожалуй, позже свяжусь, когда решим, что делать с Уми. До скорой связи.

Громкий звук, на этот раз похожий на самый громкий в мире щелчок, появляется и исчезает за какие-то доли секунды, и тут же в вашей голове наступает тишина. Как будто не было и нет никаких торгашей с дочерьми и этого странного антикультурного будущего.

8.

Вы его ждали, и вот он – звук! Всё такой же неприятный, но долгожданный. И не говорите, что вам неинтересно, что там было дальше…

…В общем, думали мы с Торгашом недолго и решили, что Уми пока в плену у нас побудет. Ладно, нет, не мы с Торгашом так решили, а Торгаш так решил. Один. Я согласился формально. Мне, по большому счёту, всё равно. Нет, мне не всё равно. Я задет. Задет, но не обижен. Правда, не обижен. Но задет. И не хочу сейчас об этом говорить.
Мы привязали Уми к батарее, что в главной комнате, теперь вот сторожим пленника по очереди. Сейчас моя очередь, а Торгаш дремлет на моём койко-месте. Уми вот тоже дремлет. Даже не дремлет, а спит. Перенервничал бедняга. Вы бы видели, как он тут бесился, рвал и метал в прямом смысле. Пытался нас с Торгашом побить, потом угрожал, дескать, его ищут, якобы зная, в каком направлении искать, и в самое ближайшее время найдут, и тогда, тогда нам с Торгашом <…> как благородный словофил, не могу вам сейчас передать того слова, которое Уми проумкал в сердцах. Потом Уми опять начал драться, но мы его связали и привязали к трубе. Уми ещё немного поматерился по нисходящей и уснул. Торгаш сказал, что выпускать данного клиента из нашей каморки было бы глупо – сдаст. Почему он так решил? И, самое главное, почему я легко согласился с ним, хотя не был уверен, что Уми нас не сдаст, где бы он тогда брал слова, без поглощения которых не может жить? Чувствую себя каким-то податливым слюнтяем. Нет, я всегда был верным младшим товарищем Торгаша, ведь это он доучил меня читать, после того как мою культурную двоюродную бабушку забрали и умертвили за хранение и распространение языка. Но сейчас я чувствую, что Торгаш мною просто помыкает, и меня это бесит. Ладно, больше не буду об этом. Зачем зря распаляться, куда я от него денусь-то? Даже у Уми ещё есть путь обратно – на условную свободу. А у меня пути обратно нет.
О, зашевелился Уми, будто почувствовал, что я о нём говорю про себя. Уми открывает глаза, они у него воспалены от слёз и, вероятно, от постоянного подпольного чтения слов при слабом освещении. Уми смотрит на меня влажно и очень злобно.
– Ум. (Это Торгаш решил тебя привязать за все четыре конечности.) – говорю я ему тихо, чтобы Торгаш не услышал.
– Ум. Ум. (Да мне всё равно, кто из вас что решил. За мной скоро придут.) – умкает Уми сквозь некрасиво зашитый, видимо, плохим хирургом рот.
– Ум? (И кто же за тобой придёт?) – спрашиваю я с вызывающим прищуром.
– Ум. Ум? (Временное ГБ за мной придёт. Я внедрённый к вам агент, понял?)
– Ум? (Врёшь?)
– Ум. (Да.) – тут же сникает Уми. Ну, нельзя же быть настолько хрупким!
Я спокойно смотрю Уми прямо в глаза, пытаясь разглядеть в них, как живётся сегодня условно свободному человеку. В глазах Уми я вижу полувосстановленное уже городское пространство, наполненное ядерной осенью; вижу немноголюдные центральные улицы, по которым ветер гоняет ошмётки чего-нибудь; вижу, как Уми идёт к нам, вижу, как он стучит в нашу дверь (я вижу нашу дверь с той стороны!); вижу, как он жадно, якобы ещё не сделав выбора, выхватывает из демонстрируемых нами страниц «Карениной» целые фразы. И вот я вижу, как он убегает, едва не ударившись об косяк и не споткнувшись на подъездных ступеньках. А вот он моргнул, и словно посредством монтажной склейки я вижу Уму, она как-то странно и спокойно улыбается и выворачивает Уми руку, мгновенно исчезая из поля зрения. Теперь в глазах Уми я вижу стену нашего дома, затем подоспевшего Умау… Вот теперь интересно, я действительно всё это сейчас увидел или просто представил?
– Ум? (И сколько мы ещё будем здесь сидеть в гляделки играть?) – спрашивает Уми.
– Ум. (Сколько нужно.) – отвечает выходящий из моей комнаты Торгаш. Он потягивается и зевает. Да, зевает с закрытым ртом, мы это умеем.
После своих сладких потягушек Торгаш обращается ко мне:
– Ум? (Он уже говорил тебе, что он агент и за ним скоро придут из ГБ?)
– Ум. (Говорил.) – отвечаю.
Торгаш садится перед Уми на корточки и говорит:
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум? (Да никто за тобой не придёт, Уми, потому что никого у тебя нет. И за тобой никого нет. Ты же сирота, сам говорил, Умау проверял. А если бы ты действительно был агентом, нас бы давно в живых не было. Умерли все твои от онкологии, потому что ты, Уми, деньги, предназначенные на их лечение, спустил на слова, так?)
Уми демонстративно отворачивается от нас.
– Ум. (Это вас не касается.) - говорит он зло и хрипло.
– Ум? (Я бы вернул тебе твои деньги, сделал бы для тебя кэшбэк, но зачем они тебе теперь?) – говорит Торгаш. Жестокий человек.
Я хочу предложить Торгашу отпустить Уми с миром и обещанием, что никто о нашем месте нахождения не узнает, во всяком случае, от него. Но Торгаш вдруг одной рукой берёт Уми за воротник, а другой насильно поворачивает его голову к себе. Видимо, сейчас всё ещё злой Торгаш проумкает что-то очень важное.
– Ум? Ум. Ум. Ум. Ум? (Ты думаешь, я из-за денег так злюсь? Нет, не из-за денег. Даже несмотря на то, что меня прозвали Торгашом. Я злюсь на тебя, Уми, за то, что ты столько слов прочитал, умных, хороших слов из классики, и вдруг посмел пойти на воровство. Как так-то, Уми?) – говорит Торгаш и, судя по его интонации, недоумевает он совершенно искренне.
– Ум. Ум. (А вот так, сам я болею, недолго осталось, думал, если удастся украсть хотя бы четверть книги, то до конца жизни хватит. Конец-то скоро уже.)
Торгаш меняет выражение лица с бандитского на гуманистическое и встаёт с корточек.
– Ум. (Я догадывался, что ты не просто воришка.) – говорю я Уми. Выглядит он действительно неважно.
– Ум. Ум. (Выглядишь ты, конечно, неважно. Если это правда, извини.) – быстро говорит, даже не говорит, а проговаривает Торгаш, извиняться он никогда не любил.
– Ум. (Да пошли вы.) – говорит Уми.
Торгаш смотрит на меня вопросительным взглядом, мол, и что теперь делать… Торгаш, ты меня спрашиваешь, что делать? Извиняться, видимо. Понять, простить и отпустить уже, в конце концов.
Уми неожиданно подаётся вперёд, издаёт неприятный звук, и его вырывает, сильно вырывает, хорошо, что мы этого не видим, ведь вырывает Уми (ввиду зашитого рта) как бы внутрь себя. Торгаш отворачивается от зрелища, тяжело вздыхает и говорит:
– Ум. (Да верим мы, верим, что у тебя лучевая, мог бы не демонстрировать, где подхватил-то?)
– Ум. (На Шапке.)
Услышав про «шапку», мы с Торгашом переглянулись, в моей груди что-то ёкнуло, уверен, что в груди Торгаша произошло то же самое. Но что же должно было произойти в голове этого обычного с виду конченого словофила Уми, чтобы он отправился на Шапку??? Да, конечно, здесь надо пояснить. Шапка – это такое место на отшибе, на окраине города, довольно большой холм странной формы, похожий на упавшую с чьей-то огромной (Бога?) головы шапку-ушанку. Оттуда до сих пор исходит самое сильное для нашего региона радиационное излучение. Оказавшийся неподалёку от Шапки человек получает такую дозу облучения, против которой бессильны даже современные для нас тут препараты.
Пока я вам пояснял, что значит побывать на Шапке, Уми условно вырвало ещё несколько раз. Торгаш с виноватым видом (я, пожалуй, никогда ещё его таким не видел) отвязывает нашего пленника от батареи.
– Ум. (Просто хотел перед смертью начитаться.) – каким-то страшным и хриплым голосом говорит Уми.
– Ум. (Понятно, понятно.) – говорит Торгаш.
– Ум? (И что доктора говорят, сколько тебе осталось?) – спрашиваю я освобождённого, но никуда не спешащего Уми.
Уми ухмыляется. Очень грустно ухмыляется и говорит, потирая запястья:
– Ум. (Да кто ж знает, степень облучения сильная, но насколько – непонятно, да и радиация… не та радиация.)
– Ум? (А какая радиация?) – спрашивает Торгаш.
– Ум. Ум. (Та самая, неизвестного вида. С блюдца.)
В моей груди ёкает ещё раз. Видимо, Уми имеет в виду блюдце, которое якобы, по слухам доходивших до нас с Торгашом, то ли приземлилось, то ли разбилось ровно на этой Шапке, чуть ли не инопланетяне прилетели, отсюда и странное, не прекращающееся уже не один десяток лет мощное радиационное излучение. Есть также версия, что это метеорит или невиданный ранее вражеский снаряд…
– Ум! (Чушь, давно доказано, нет никакого блюдца!)
Уми на это спокойно ухмыляется:
– Ум… Ум? (Доказано… Кем доказано?)
– Ум! (Специалистами!) – с какой-то тупой гордостью отвечает Торгаш.
– Ум. (Это так по официальной информсети умкали, а мы с покойными уже товарищами решили узнать, что там за блюдце на самом деле.)
– Ум? Ум... (И попёрлись туда? Смело… и глупо, вы не первые…) – говорю я.
– Ум. (Это от отчаяния, уж очень хотелось улететь отсюда.) – говорит Уми, и в больных глазах его (почему-то только теперь вижу, что они у него больные, а не просто заплаканные и перечитавшие) такая прямо вселенская тоска.
Торгаш снова взрывается:
– Ум! (Да нет никакого блюдца, никаких гуманоидов!)
– Ум? (Как знаете?) – спрашивает Уми.
– Ум! (Если бы они и были, они бы давно себя обнаружили!)
Понимаю, что разгорающийся спор не имеет никакой перспективы на разрешение, кто-то должен уничтожить этот мировоззренческий конфликт в зачатке, и этот «кто-то», по всей видимости, я. Сажусь перед Уми на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и спрашиваю у него:
– Ум? (И как близко вы подошли, что видели?)
Уми ехидно улыбается и молча смотрит мне прямо в глаза. Да так смотрит, что мне становится по-настоящему страшно.
– Ум? Ум? (Что-то интересное видели? Что-то серьёзное?) – напираю. Смотрю на Торгаша, он тоже крайне заинтересован.
– Ум. (Не видел, но чувствовал.) – тон Уми становится всё загадочнее, и это бесит.
– Ум? (Что чувствовал?) – спрашиваем мы Уми почти что хором с Торгашом.
– Ум. (Не знаю, как описать.) – говорит Уми и (вот сволочь!) опять замолкает.
Торгаш хватает Уми за плечи, начинает его трясти, но тут же, видимо, вспомнив, что наш допрашиваемый смертельно болен, убирает руки. Снова беру ход беседы под свой контроль.
– Ум. (Уми, пожалуйста, расскажи всё, что ты увидел и почувствовал.) – говорю.
– Ум! (Ты же понимаешь, как это может быть важно!) – нервничает раскрасневшийся не на шутку Торгаш (мне кажется, у него сейчас рану на темени прорвёт).
Уми ухмыляется, умкать ему всё труднее, но он говорит:
– Ум. (Самое интересное и страшное для меня то, что я то же самое почувствовал, глядя на ту девчонку, которая меня обезвредила путём ошарашивания взглядом.)
– Ум? (Что это значит?) – спрашиваю.
– Ум. (Ума тебя обезвредила приёмчиком с закручиванием руки за спину.) – говорит Торгаш.
Уми снова ухмыляется, и каждая его ухмылка выглядит всё более вызывающе. Можно подумать, что он ничего не боится, потому что час смерти всё равно близок. Подумать так можно, но причина не в этом, я чувствую.
– Ум! (Нет, ты посмотри на него, явно что-то знает и молчит!) – говорит Торгаш, расхаживая широкими шагами по комнате.
– Ум? (Эта девушка, кто она вам?) – спрашивает Уми, обращаясь к Торгашу.
– Ум? (Тебе-то что?) – агрессивно вопросом на вопрос отвечает Торгаш.
– Ум? (Понравилась?) – спрашиваю я Уми.
– Ум. (Нет.) – отвечает Уми и снова подаётся вперёд в рвотном позыве.
Торгаш останавливается, как вкопанный, несколько секунд с укоризной смотрит на Уми, затем переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами – собственно, почему красивая, умная и смелая Ума должна всем нравиться? Нет, она не может не нравиться, сейчас я начну Уми за плечи трясти.
– Ум? (Разве эта девочка может не нравиться?) – спрашиваю.
– Ум. (Да будет тебе известно и понятно, что Ума – моя дочь, она тайком от матери, работающей во временном правительстве, на секундочку, выучила язык, научилась читать, посещает нас тут и готова продолжить моё дело.) – говорит Торгаш.
– Ум. (Да, Уми, она из наших.) – резюмирую микромонолог, только что произнесённый Торгашом.
– Ум. (Да будет вам известно, Ума одна из них.) – говорит Уми опять с ухмылкой.
– Ум! (Я тебе не верю!) – крикливо умкает Торгаш. Признаться, я и сам сейчас крайне возмущён.
– Ум. (Ума ваша – одна из тех, кто затаился на Шапке и ждёт.) – уточняет Уми.
– Ум? (Ты ещё и шутить пытаешься?) – спрашивает Торгаш. Сейчас он его точно стукнет.
– Ум. (Да какие уж тут шутки.) – спокойно говорит Уми.
- Ум? (Откуда такая информация, почему мы должны тебе верить?) – спрашиваю я с твёрдым намерением в ближайшие несколько секунд выяснить, наконец, всё, что знает Уми.
Уми говорит:
– Ум. Ум. Ум. (Я это почувствовал, как только взглянул ей в глаза. Я почувствовал то же самое, что чувствовал тогда… рядом с блюдцем на Шапке. Хотите – верьте, хотите – нет, всё равно мне.)
– Ум? Ум? (Ты что несёшь-то? Мы тебя по голове, что ли, сильно ударили?) – гневается Торгаш. Я и сам отказываюсь верить в то, что рассказывает наш больной воришка, но, оставаясь внешне спокойным (пока получается), продолжаю допрос:
– Ум. Ум? Ум? (На секунду предположим, что она, как ты говоришь, из этих. Значит, она не дочь Торгашу? Что ей нужно от нас?)
– Ум. Ум. (Может и дочь, только завербованная ими. Думаю, она нашла вас либо для того, чтобы уничтожить, либо затем, чтобы предложить вам улететь.)
– Ум? (Либо – либо?) – спрашивает Торгаш.
– Ум. (Я бы на вашем месте просился улететь с ними.)
– Ум. (Да он издевается.) – говорит Торгаш, обращаясь ко мне.
– Ум… (Всё… я всё…) – хрипло умкает Уми и хватается за сердце.
Мы с Торгашом оба пугаемся, переглядываемся и бросаемся на помощь Уми, который, по всей видимости, действительно всё. Вот только как и чем мы ему можем помочь? Да и стоит ли помогать, если человек «всё». Торгаш поднимает Уми голову, зачем-то трогает его лоб, я беспардонно (ведь Уми ещё подаёт признаки жизни) пытаюсь нащупать его пульс, взяв больного за руку и одновременно тыча в его шею двумя пальцами. Торгаш начинает расстёгивать Уми рубашку, пожалуй, я вас пока оставлю, до связи.

Противный звук возникает где-то в центре вашего мозга, мгновенно разрастается на весь ваш думательный орган, словно злокачественная опухоль, и в следующую секунду как будто бы лопается. И вот вы снова в тишине своего внутреннего мира.

9.

Вы не успеваете насладиться тишиной своего внутреннего мира (если кто-то из вас вообще умеет ею наслаждаться), как всё тот же посторонний (или уже вполне примелькавшийся?) звук появляется в вашей голове снова, затем снова возникает голос этого продавца из будущего.

Вы не поверите, мы всё-таки его оживили. Я про Уми. Точнее, не оживили, а не дали ему откинуться. Мы с Торгашом проводили какие-то нелепые реанимационные мероприятия, и оказалось, что Уми не всё. Торгаш вложил в карман Уми почти целую страницу «Карениной» – такой вот дорогущий подарок с извинениями. А в данный момент мы медленно, но верно провожаем Уми на выход, взяв его под руки с обеих сторон. Больного продолжает рвать внутрь, как же это всё-таки противно даже со стороны! Но всё-таки это в первую очередь ему самому противно. А мы тащим.
Подходим к выходу, я поворачиваю три ручки и набираю два четырёхзначных кода. Толкаю дверь… а за ней стоит Ума. Я бы даже сказал, девушка, похожая на Уму. Нет, это определённо Ума, только какая-то не такая… с выражением красивого лица что-то не то… как будто она нам всё-таки враг. Сказать, что мы с Торгашом в шоке, – ничего не сказать. При виде Умы даже еле живой Уми вздрогнул.
– Ум? (Дочка, ты давно здесь?) – спрашивает растерянный Торгаш.
– Несколько лет, надоело уже, но если миссия начата, то должна быть закончена, так у нас на Луне заведено, – сухо отвечает Ума, и я понимаю, что она эту фразу не проумкала и вообще не произнесла ни звука. Это что, телепатия? И что это значит – «у нас на Луне»?
Уми ещё раз вздрагивает и валится на пол, утянув за собой и нас с Торгашом. Я пытаюсь нащупать пульс Уми и понимаю, что рука его мертвецки холодна. Так быстро?
– Вот теперь он всё, не беспокойтесь, вонять не будет, я его заморозил, – говорит Ума. – Даже если бы я и не заморозил его, вам должно быть всё равно, потому что мы сейчас уходим отсюда. Навсегда. А этого не жалейте, никчёмный был парень, хоть и увлечённый.
Я смотрю на Торгаша, который смотрит на Уму, лицо его сейчас похоже на лицо умственно отсталого человека. При этом он, стоя возле… трупа Уми на коленях, даже не пытается встать. А я вот встаю, глядя в глаза Уме, которая… который только что сказал «заморозил», а не «заморозила», и обращаюсь к ней (к нему?) мысленно:
– Никакой ты не дочка, верно?
– Да, дочка я никакой, поймал ты меня, вы видите всего лишь оболочку Умы, – всё тем же ровным и строгим тоном отвечает Ума. Теперь я точно знаю, что мы с Умой… то есть уже непонятно с кем общаемся мысленно, телепатически.
С пола поднимается Торгаш, и я слышу его голос.
– Я же знал, что ты умерла несколько лет назад, на Шапку сходила тайком от матери… и не вернулась.
– Да, Ума сходила и не жалеет об этом. Ума не умерла, а всего лишь пропала без вести, это если официально. И неофициально Ума не умерла, она просто отдалась службе и передаёт вам привет.
– Пожалуйста, кем бы ты ни была… ни был, называй меня папой, – говорит слёзным мысленным голосом Торгаш.
– Да хоть мамой, – отвечает тот, кто в оболочке Умы, и резко переводит взгляд на меня, – вы даже не представляете, насколько это не важно.
– Что не важно? – тут же уточняю я.
– Ничего не важно, – отвечает тот, кто в образе Умы, – пойдёмте.
«Ума» делает шаг в сторону, открывая нам путь в подъезд.
– Куда пойдёмте? Нас же заметут на ближайшем перекрёстке, тем более с холодным Уми в обнимку, – спрашивает Торгаш. А я вот стал подозревать, что это, возможно, какая-то провокация.
– Это не провокация, – отвечает на мою мысль «Ума», – снаружи никого нет, пойдёмте, пойдёмте, прогуляемся, что вы как абсолютно домашние коты… И Уми своего, так и быть, берите.
– Куда прогуляемся? – спрашиваю я крайне насторожённо. – Мы с Торгашом и пятидесяти метров не пройдём, повяжут нас…
– Не повяжут, – раздражённо отвечает тот, кто в образе Умы. – Сказал же, нет там никого, значит, и вязать вас некому.
– То есть как, совсем никого? – искренне удивляется Торгаш.
«Ума» ухмыляется:
– А вот так. Мы всех распределили: кто-то полетит с нами и с вами, я надеюсь, остальных пришлось заморозить, то есть убить, по-вашему. На ваших улицах больше нет людей, то есть нет живых людей, а значит, там снаружи безопасно.
– Всё равно не понимаю, – включает тупого Торгаш.
Несколько секунд «Ума» пристально смотрит на нас, затем отрицательно (и как-то разочарованно) качает головой, еле слышно вздыхает, разворачивается к нам спиной, шагает за порог и скрывается в подъезде. Мы с Торгашом переглядываемся и, не передавая друг другу никаких особых мыслей, направляемся вслед за «Умой».
В подъезде «Умы» уже нет (а была ли девочка?), но что-то заставляет нас с Торгашом идти дальше на улицу. Моё сердце стучит так сильно, как, наверное, не стучало никогда. И вот мы выходим на мрак божий. Точнее, этот ядерный мрак создан людьми, но кто сказал, что на начало ядерной войны не было божьей воли? На улице действительно пусто, смотрим налево, затем направо и видим «Уму», которая снова поворачивается к нам спиной и шагает вперёд. Шагаем вслед за ней, то есть за ним, синхронно, как хорошие солдаты.
– Ум. (Мы ждём подробностей.) – говорит через несколько шагов «Уме» Торгаш.
– Ум? Ум. (Подробностей? Ну, держите, не уроните.) – ухмыляется тот, кто в оболочке Умы.
«А ведь действительно никого нет, бояться некого», – думаю я, оглядываясь по сторонам на полуразрушенные и полувосстановленные дома, на широкие, но абсолютно пустые улицы, пыльный тротуар и осенние листья, которые так хрестоматийно гоняет по тротуарам не холодный, но и не тёплый ветер. Но где же замороженные люди?
– Да, бояться действительно больше некого, – мысленно на мысль отвечает мне и, я так понимаю, Торгашу «Ума». – Мы решили лучшую часть вашей цивилизации забрать с собой, а худшую просто ликвидировать, трупы мы выкинули в открытый космос, для того чтобы эта, мягко говоря, многострадальная планета могла спокойно восстановиться и зародить в себе и на себе новую жизнь и, возможно, новую цивилизацию. Да, если это и случится, я имею в виду зарождение новой полноценной жизни, то нескоро.
– Кто это «мы», какую такую «лучшую часть» вы забираете и, самое главное, куда? – строго спрашивает Торгаш.
«Ума» несколько замедляет шаг, позволив нам с ним поравняться, и отвечает:
– Мы лунный десант, забираем лучшую, то есть рефлексирующую, задумывающуюся над проблемами собственного бытия часть с собой на обратную сторону Луны с тем, чтобы лучшие люди помогли нам постигнуть Суть всего во Вселенной.
– Разве мы с Торгашом относимся к той части землян, которая всерьёз задумывается над своим бытием? – спрашиваю я «Уму».
– Нет, конечно, нет, сами вы не задумчивы настолько, чтобы считать вас лучшей частью…
– Ну, здрасте! – мысленно восклицает Торгаш.
«Ума» продолжает отвечать на вопрос, не обратив на восклицание Торгаша никакого внимания:
– …Но вы помогали, хоть и не безвозмездно, задумывающимся людям продолжать задумываться, рефлексировать, за это вы у нас и в почёте.
– Ум. (И на этом спасибо.) – как-то обиженно и почему-то вслух умкает Торгаш.
А мы уже идём по Главному проспекту – самой широкой улице города, так что отсутствие здесь жизни выглядит особенно пугающе. И, кажется, ветер усилился. Я перестаю оглядываться по сторонам и, глядя вперёд, понимаю, что мы идём в сторону выезда...
– Мы что, идём на Шапку? – спрашиваю я того, кто прячется в восхитительном теле Умы.
– Да, – отвечает «Ума».
– Далековато пешком идти, насколько я знаю, – замечает Торгаш.
– Это же хорошо, большая пешая прогулка – отличная возможность настроиться на спокойный и действительно серьёзный лад, – передаёт нам по телепатической конференц-связи «Ума».
Я украдкой посматриваю на Торгаша, его, по крайней мере, внешнее спокойствие меня несколько смущает. Ещё совсем недавно он категорически отказывался верить в существование каких-то лунатиков, затаившихся на Шапке, а тут такое спокойствие…
– Торгаш просто решил ничему не удивляться, – отвечает на моё, как я наивно полагал, скрытое удивление «Ума».
– Почему? – спрашиваю я у Торгаша и «Умы» одновременно.
– Потому что теперь ему нечего здесь делать, здесь у него всё уже было, – говорит «Ума».
«Конечно, нечего, если иных уж нет, а те собрались на Луну, на обратную её сторону», – думаю я.
– Не в этом дело, – тут же отвечает на моё умозаключение «Ума».
– Да, дело не в клиентах, – поддакивает ему Торгаш.
– А в ком? – спрашиваю я Торгаша. – То есть в чём?
– Дело в любви, – отвечает он.
– К дочке Уме? – задаю уточняющий и, наверное, очень личный вопрос.
Несколько секунд Торгаш мысленно молчит, затем говорит:
– Ум. Ум? (Дело в этой странной любви к слову, устному и письменному. Вот у вас там, откуда вы там прилетели… есть бог какой-нибудь?)
– Конечно, есть, – мысленно отвечает «Ума». – Только он у нас либеральных взглядов, так что у нас там на Луне каждый сам за себя в ответе.
– Бог-либерал? – удивляюсь я.
– Да, они очень дружили с вашим богом, да чего там, были дальними родственниками, и теперь, когда ваш бог умер, наш бог забирает лучших его детей к себе, – отвечает «Ума».
– И делает это с помощью тебя? – уточняет Торгаш.
– С помощью нас, – поясняет «Ума».
Так много вопросов хочется задать этому существу в теле Умы, в этом стройном, обтянутом бархатной и нежной кожей теле… Начинаю чувствовать тяжесть и ломоту в ногах – неудивительно, ведь мы уже столько прошли. Но большая часть пути ещё впереди. Нет, всё равно отдохнуть бы, не привыкли мы с Торгашом к покрытию таких расстояний, от силы метров пять от стены к стене, из комнаты в комнату…
– Ум. Ум. Ум. (Отдохнуть так отдохнуть. Простите, не учёл, что вы дальше своих комнат давно не ходили. Привал, короче.) – говорит «Ума» и ложится прямо на дорогу, на изуродованный трещинами, местами просевший асфальт.
Я оглядываюсь по сторонам – никого живого, кроме меня, Торгаша и «Умы», вокруг по-прежнему нет. Какая апокалиптическая пустота, даже красиво. Торгаш внимательно смотрит на меня, пытаюсь услышать, о чём он думает, – не получается. Сажусь рядом с «Умой», асфальт почему-то кажется горячим. Торгаш садится напротив, но не на задницу, а на корточки. «…Дальше своих комнат не ходили», можно подумать, этот лунатик не знает о том, что мы недавно переезжали, то есть переходили в новое убежище-склад.
– Ум? (Что, реально устали?) – спрашивает «Ума» неожиданно вслух.
– Ум. (Устали.) – честно почти что хором отвечаем мы с Торгашом.
– Жалко вас. Но ничего, совсем скоро пойдёте на заслуженный отдых.
– Заслуженный отдых на Луне? – спрашивает Торгаш.
– Да, на ней, – с какой-то подозрительной, пожалуй, слишком ироничной и даже наглой улыбкой (насколько можно улыбнуться с зашитым ртом) отвечает «Ума».
Внимательно смотрю на «Уму» и чувствую, что кто-то внимательно смотрит на меня. Перевожу взгляд на Торгаша, Торгаш смотрит совсем даже не на меня, а куда-то вдаль, в сторону Шапки, как я понимаю. Чувствую, что чей-то пристальный взгляд переместился на мой затылок, резко оборачиваюсь и вижу фигуру, скрывающуюся за углом. Это же Умау! Забыли заморозить?
– Показалось, – звучит в моей голове ровный голос «Умы».
– А вдруг вы его забрали, а он убежал с Шапки, с блюдца, ну, с вашего корабля… – спрашиваю я у «Умы», будучи в полной уверенности, что видел я Умау и никого иного.
– Исключено, потому что он не был в числе избранных, он в числе убитых.
Торгаш смотрит в сторону дома, за которым, как мне показалось (или всё-таки не показалось?), скрылся Умау, и неожиданно громко восклицает:
– Ум?! Ум! (А может быть, это кто-нибудь из литературных героев во плоти?! А что, галлюцинировать так галлюцинировать!)
– Тихо! Некому здесь так орать, – спешит успокоить Торгаша «Ума».
– Ум? (Ну а если у нас действительно начались галлюцинации?) – спрашиваю я «Уму», которая, то есть который теперь явно нервничает.
– Ум. (Наверное, вам, людям, всегда тяжело прощаться с прошлым, а также с теми, кто это прошлое населял.)
– А вам, лунатикам, легче? – спрашиваю я уже мысленно.
– Не лунатикам, а жителям планеты Луна, – эту свою реплику «Ума» произносит с обидой и подлинным раздражением в мысленном голосе.
– Вообще-то Луна не планета, – справедливо замечает Торгаш. А у меня вот появляется непреодолимое желание закидать этого «жителя планеты Луна» наводящими вопросами.
Хочу спросить «Уму», почему мы ему должны верить, чем он здесь и сейчас может доказать своё внеземное происхождение (кроме телепатического общения, этому и некоторые современные зашитые земляне научились), но в глазах вдруг темнеет, я чувствую слабость во всём теле, поворачиваю голову в сторону Торгаша и по тому, как он закатывает глаза, понимаю, что мы с ним сейчас отключимся… но свои вопросы я не забуду… наверное…

На этот раз межвременной фон просто исчезает, без лишних пытающих звуков, оставляя вас в полной тишине и лёгком… нет, тяжёлом недоумении.

10.

И снова этот звук… нет, не этот, другой. Нет, всё-таки тот, в смысле этот, только какой-то не такой… более глухой, что ли. Да Бог с ним, не так важен звук, как следующий за ним online-рассказ безымянного «продавца слов»…

Есть контакт? Отлично. Значит, я ещё жив. Открываю глаза с трудом, но чувствую себя хорошо. Первый, кого я вижу, – Торгаш, страшно нависающий надо мной.
– Ум? (Знаешь, где мы?) – спрашивает меня, ещё не очухавшегося, Торгаш.
– Ум? (А где?) – отвечаю я вопросом на вопрос.
– Ум. (Вот и я не знаю.)
Смотрю на Торгаша, и он кажется мне каким-то выспавшимся, что ли. Пытаюсь мысленно спросить его о том, как давно он проснулся. Торгаш тупо смотрит на меня и явно не слышит моих мыслей. И тут я, видимо, придя в сознание окончательно, догадываюсь оглянуться вокруг. Мы в каком-то овальном маленьком помещении с серыми металлическими на вид стенами, ни дверей, ни окон пока не вижу. Освещает минималистическую обстановку холодный неоновый свет, исходящий от обода широкого кольца, прикреплённого к потолку. И свет этот настолько холодный, что заставляет меня почувствовать озноб, и я вздрагиваю.
– Ум. Ум. (Это нормально, это ты, видимо, оттаиваешь. У меня тоже так было, сейчас пройдёт.) – объясняет мне моё состояние Торгаш.
– Ум? (И давно ты очнулся?) – спрашиваю я его, продолжая оглядываться по овальным сторонам.
– Ум. (Минут пять назад.)
– Ум? (И что ты делал эти пять минут?)
– Ум? Ум! (Сам как думаешь? Пытался найти выход, конечно!) – раздражённо отвечает Торгаш. В иной ситуации я бы попросил его не быковать на меня, но сейчас обстановка действительно нервозная, так что к выпадам шефа-приятеля, пожалуй, стоит относиться с пониманием. Мой следующий вопрос, видимо, прозвучит не менее глупо, но я его всё-таки задам.
– Ум? (И что, нашёл выход?)
– Ум! (Конечно, именно поэтому я всё ещё здесь!) – Торгаш, кажется, окончательно выходит из себя. Или уже вышел.
– Ум? (То есть если бы ты нашёл выход, то бросил бы меня здесь и свалил?)
– Ум! (А вот и нет, я бы тебя взял на ручки и попёр куда глаза глядят!)
Сейчас он меня ударит. И будет прав: действительно, как я мог подумать, что Торгаш меня бросил бы…
– Ум. (Но волнуюсь я больше всего не за это.) – говорит Торгаш, нарезая круги по комнате.
– Ум? (А за что?) – спрашиваю я осторожно.
– Ум. Ум. (Деньги. Деньги и товар, которые остались там, в берлоге нашей.)
Деньги… Честно говоря, неожиданный поворот. Торгаш, будучи в заточении непонятно где, вспомнил о деньгах. Я вот, покидая квартирку, почему-то мельком подумал об оставшемся там архиве. А Торгаш, в первую очередь, о деньгах… Но там ведь действительно, по самым скромным подсчётам, более десяти миллионов. Электронные финансовые системы не про нас, мы брали только наличкой… Да, там не меньше десяти с половиной миллионов. Интересно, конечно, если мы здесь навсегда, то кому они достанутся?
– Ум. (По лицу вижу, что ход мыслей у тебя правильный.) – говорит Торгаш.
– Ум? (Делать-то что теперь?) – спрашиваю я его так, как будто он знает ответ.
– Ум. (Не знаю, если совсем очухался, попытайся найти выход, может, я что не заметил, хотя что можно заметить там, где ничего нет.)
Прислушиваюсь к себе… Да, очухался, могу встать. Встаю, начинаю трогать стены, которые и на ощупь оказываются металлическими – идеально гладкими и прохладными. Начинаю ходить по комнатке (или камере?), сосредоточенно оглядывая каждый сантиметр доступного взгляду пространства. Ничего, гладко, ровно, прохладно. Ужаса обстановке добавляет этот жуткий неоновый свет. Сделав несколько кругов по овальной комнате, подхожу к смотрящему на меня в упор Торгашу, который спрашивает:
– Ум. (Ничего выходоподобного нет, правда?)
– Ум. (Правда, ничего.) – соглашаюсь.
Торгаш садится на пол и обхватывает колени руками. Я сажусь рядом с ним и принимаю аналогичную позу.
– Ум? (Может, мы всё-таки умерли?) – говорю.
– Ум. (Вряд ли.) – говорит Торгаш и ещё крепче обнимает свои колени.
– Ум. (Странно, и не умерли, и сделать ничего не можем, и непонятно, что будет дальше.) – умкаю я протяжно с короткими паузами, вздыхая.
– Ум. (Большинство людей так целые жизни проживают.) – окончательно расстраивает меня Торгаш.
Сидим в тишине. Одна, две, три, пять секунд. И вдруг я понимаю, что тишина, в которой мы сейчас сидим, самая что ни на есть абсолютная. То есть совсем никаких звуков, я не слышу даже дыхания сидящего рядом Торгаша, который обычно дышать никогда не стеснялся. Да я и собственного дыхания не слышу! Вы там хоть представляете, что это такое, когда ну совсем ничего не слышно? Нет, я не оглох, чувствую, что не оглох. Хочу спросить у Торгаша, чувствует ли он то же самое, но вдруг понимаю, что не хочу нарушать эту, пожалуй, первую в моей жизни абсолютную, безупречную тишину, хочу наслаждаться ею. Она словно настраивает на философский лад, есть в этой тишине (и пустоте тоже) какая-то своя едва уловимая поэтика, что ли…

«Вот так за заточеньем пустота приходит,
За пустотой приходит тишина,
Своей беззвучностью, как будто бы рукой, она обводит
Невинные, на первый взгляд, тела».

Мне только что был голос, приятный женский голос, низковатый, с сексуальной хрипотцой. Смотрю на Торгаша, который недоумённо смотрит на меня, и понимаю, что он тоже только что слышал эти строки о тишине и пустоте.

За тишиной приходят тысячи вопросов,
А за вопросами придёт и голос мой,
Внимание, мой друг, я говорю сейчас с тобой.
С тобой, мой нервный раб, худой, темноволосый».

На последних двух строчках мы с Торгашом машинально оглядываем друг друга с ног до голов. Мы с ним оба нервные, худые, и волосы у нас у обоих тёмные, только виски Торгаша едва тронуты сединой, всё-таки он постарше меня на полтора поколения. Торгаш смотрит на меня так, как будто это я чревовещанием занимаюсь.
– Ум? (Ты тоже это слышал, стихи какие-то?) – спрашивает он.
– Ум. (Да, слышал.) – отвечаю.
Торгаш поднимает глаза вверх и кричит:
– Ум?! Ум?! Ум?! (Ну и что за шутки?! Это ты, Ума, то есть тот, кто в Уме?! И с кем ты конкретно говоришь?!)

«Я обращаюсь к вам,
Ко всем и каждому конкретно.
Моим словам
Поверь и «-те» посмертно».

– Ум! (Слышишь, некто или нечто, ты нас не пугай, мы и так сдались Уме, она нас всё равно вырубила… вырубил, и вот мы здесь очнулись.) – умкаю я и так же, как и Торгаш, смотрю вверх, в серый металлический потолок, щурясь от холодного и яркого неона.
– Ум. Ум. (Тише ты, по-моему, нам стоит выслушать эту поэтессу до конца. Голос кажется мне знакомым.) – говорит мне Торгаш.
– Ум? Ум. (Ещё одна родственница? Такое ощущение, что нас кто-то просто разводит.) – негодую вслух я. Ответ на моё негодование следует незамедлительно:

«Развод – нехитрая забота.
Остаться вместе – вот работа.
Особенно, когда есть тот,
                                кто ни при чём.
И вот ты снова здесь. Приём?»

– Ум. (Да, это она.) – вздыхает Торгаш и как-то виновато опускает глаза вниз.
– Ум? (Кто ещё?) – спрашиваю я, произнеся своё вопросительное «ум» каким-то сорванным голосом, чуть ли не фальцетом.
– Ум. (Жена.) – отвечает Торгаш и смотрит уже даже не в пол, а на свои ступни. Даже не на ступни, а на колени.
Начинаю чувствовать себя паршиво, как будто оказался в центре семейного скандала, к которому не имею никакого отношения. Ни к скандалу не имею отношения, ни к семье.
– Ум. Ум. Ум… Ум. (Приём, приём, родная. Я знал, что мы когда-нибудь умрём. И знал, что, умерев, мы вряд ли долетим до Рая... Но ты ещё своё возьмёшь, меня в последний раз терзая.) – умкает Торгаш стихами. Рифмованные строки, надо сказать, я слышу от него первый раз за всю нашу, не побоюсь этого словосочетания, совместную жизнь. Но Торгаш ещё ладно, откуда его жена, будучи современной чиновницей, знает литературный русский язык настолько, что может говорить стихами? Не умкать, а говорить. В общем, если нас не убьют или уже не убили, я умру от разрыва мозга.

«А этот твой соратник верный,
Влюблённый в прозу, очень нервный.
Непонимание страшит его,
Тотальное непонимание всего…»

– Ум. Ум. (Его не трогай, умоляю. На мне отыгрывайся, Зая.)
Внезапно что-то начинает металлически шуметь, жужжать, пол дрожит под нашими ногами (не сильно, но всё равно как-то страшно), наконец, напротив нас вырастает правильный прямоугольник тусклого света размером в человеческий рост.
– Ум. (Уходи.) – тихо говорит мне Торгаш.
– Ум? (Может, это для нас обоих портал?) – предполагаю я, понимая, что в данной ситуации уйти – значит бросить друга.
– Ум. Ум. (Не тупи. Уходи, пока открыто.) – говорит Торгаш. Он, конечно, не шутит, но я не могу вот так вот взять и…

«Иди, иди, сторонник и поклонник.
Ты верным был, таким останешься навеки.
Иди растить свои цветы,
Коль не боишься пустоты…»

Какие ещё к чёрту цветы в наш постъядерный век? Я о цветах только в книжках наших читал. Или это метафора такая чего-нибудь? Но чего?
– Ум. Ум. (Просто иди, дурень, она не обманывает, но и второго шанса не даст. О деньгах позаботься.) – последнюю фразу Торгаш проумкал максимально тихо, шёпотом.
Что ж, направляюсь в сторону бледного света, прямиком в этот подозрительно правильный прямоугольник. То и дело оглядываюсь на Торгаша, но Торгаш на меня не смотрит, его какой-то сверхсобачий, слишком преданный взгляд направлен вверх. Интересно, он её прямо видит? Ай! Больно, кожа к чему-то прилипла. Да что ж так горячо-то?! Уммм…

Болезненное «умммм» вы слышите как уходящий, словно кем-то аккуратно убавляемый звук. И вот вы снова в тишине. В тишине и надежде, что это ещё не всё…

11.

…И вот он снова - этот противный звук, влетающий в ваш мозг, кажется, через левое ухо и вылетающий (это уже совершенно точно) через правое. Звук, как все предыдущие разы, проносится через вас за считанные доли секунды, однако на этот раз звук-каратель оставляет после себя не только межвременное шипение, но и какие-то щелчки… похоже на треск огня. Сквозь щелчки пробивается голос.

Выход пока не заблокирован, так что у меня ещё есть шансы хоть что-нибудь отсюда вынести. Сначала книги, потом деньги, потом себя. Нет, сначала деньги, Торгаш так сказал. Да господи, какой Торгаш! Какой к чёрту Торгаш, вот он лежит обожжённым трупом, это первое, обо что… об кого я споткнулся, очнувшись. Всё, задыхаться начинаю. Надо хоть что-нибудь успеть сделать. А вы, пока я буду выносить что успею, слушайте внимательно, это мой вам завет. Вполне возможно, что я тут так и сгорю или задохнусь, в общем, сдохну, а если не сдохну сам, то меня повяжут и всё равно убьют. Или заморозят. Один хрен. Так что слушайте. Я хоть и в стрессе сейчас, но до меня дошло, что вся эта история с Умой, пленением лунатиками, не более, чем мои личные глюки, спровоцированные глючным воображателем. Я так думаю, больше мне это объяснить нечем. Это был трип. Ничего такого на самом деле не было, вы слышите? Пока я находился в этом искусственном забытьи, тут что-то, судя по разрушениям, взорвалось (на поджог не похоже), должно быть, кислородный баллон взорвался. А их у нас было несколько, так что не исключены повторные взрывы. В общем, начался пожар. Я каким-то чудом очухался и пока что жив, а значит, должен спасти то, что осталось. Вот вам, собственно, и завет: пока живы, спасайте хотя бы то, что осталось.
Моя комната-спальня-склад охвачена огнём, но вот я вижу несколько пока ещё целых стопок товара, геройски шагаю почти что в огонь, хватаю одну из стопок за верёвку (даром, что сам аккуратно их связал), с товаром наперевес выбегаю в коридор, быстро набираю все коды и отщёлкиваю все замки, но дверь не открывается, почему – не понимаю. Хотя что тут непонятного, заклинило какой-то из замков, но сейчас не до поисков отвёртки. Моя паникующая голова поворачивается в сторону большого окна, моё задыхающееся тело направляется туда, куда смотрю. Я быстро оглядываюсь по сторонам, как назло ничего тяжёлого нет, а голыми руками это полупластиковое стекло не разбить. Нет ничего тяжёлого… кроме трупа Торгаша. Думать некогда. Ставлю связку с товаром на подоконник – подальше от огня, возвращаюсь за второй связкой, буквально вырываю её из оранжевых лап огня и, судя по дикой боли в кистях рук, получаю сильные ожоги. С последней уцелевшей партией товара бегу в сторону окна, не ставлю, но кидаю связку на подоконник, из последних сил поднимаю страшно пахнущее жареным мясом тело Торгаша и бросаю его в окно. Изуродованный огнём Торгаш с глухим стуком ударяется о стекло, которое едва лопается. Приходится провести ту же операцию ещё раз, стекло трескается ещё больше, труп отлетает ещё дальше от окна. Я решаю доломать огромное окошко плечом, сил, надеюсь, хватит. Для разбега возможности нет, огонь совсем близко, он продолжает облизываться и не сводит с меня своих горячих глаз. Встаю на подоконник, беру связки слов в руки, выталкиваю окно плечом и буквально выпадаю наружу, в левое колено ударяет острая боль. Несмотря на боль, решаю проползти несколько метров в сторону – подальше от места происшествия. Во время перемещения понимаю, что слышу какие-то звуки. Поднимаю глаза и вижу, что огнём охвачены ещё несколько зданий неподалёку от нашего логова, поблизости догорают несколько саннимобилей. Вдалеке я вижу толпу людей, прищуриваю свои близорукие глаза и понимаю, что наблюдаю не что иное, как потасовку между молодыми людьми в масках и госгвардейцами с бронированными шлемами на головах. Я видел таких «космонавтов», когда мы с Торгашом и Умау при переселении убегали от полицейского преследования. Но сейчас мне всё равно, я хочу спасти эту пару десятков книжек, вполне возможно, что в данную секунду в моих слегка поджаренных руках последние на этой планете экземпляры доумной русской классической литературы.
Решаю двигаться по направлению к толпе, встаю, поднимаю (насколько могу) вверх гружённые словами руки, хромая, делаю несколько шагов вперёд. Останавливаюсь. Сердце начинает колотиться так, как будто хочет выпрыгнуть из моей груди и упрыгать отсюда подальше, чтобы не видеть и не чувствовать, как каким-то полицаям и молодчикам одновременно сдаётся Продавец Слов, да не один, а с остатками товара. Прости, Торгаш. Но вдруг мятежники эти борются с властями как раз за право читать и писать по старинке, и спасённый мною товар нужен будущим поколениям как воздух? Снова иду к дерущимся людям. Подхожу всё ближе и ближе, мысленно убеждая себя в правильности своих действий. На расстоянии нескольких метров от людей я снова останавливаюсь, потому что меня замечают несколько человек. На этих нескольких людях (если быть точным, их трое) обычные чёрные маски-шапки. Принадлежат эти парни, как я понимаю, к стану мятежников. Я машинально опускаю руки и прячу слова за спиной. Мятежники по очереди ошпаривают меня одновременно любопытными, подозрительными и бешеными взглядами, затем отворачиваются и друг за другом растворяются в бурлящей толпе.
Кто-то хватает меня за плечо, я вздрагиваю, оборачиваюсь и вижу… Уму. Да, это её глаза! Что мне эти маски и шлемы! На Уме госгвардейская форма, которая невероятно идёт её спортивной фигуре. Девушка-мечта-полицай увешана всяким холодным и огнестрельным оружием. Ума внимательно осматривает сначала меня с ног до головы, а затем и мой груз.
– Ум? (Продавец слов?) – спрашивает Ума.
– Ум. (Он самый.) – не без гордости отвечаю я, подкрепляя своё кристально честное «ум» согласным кивком головы. Но ведь мы знакомы…
– Ум? (Где Торгаш?) – спрашивает Ума-правоохранитель.
– Ум. (Везде.) – отвечаю я.
Ума одной своей убийственно нежной рукой берёт меня за горло, другой рукой тычет какой-то коробочкой мне под ребро. От неожиданности я чуть не выпускаю из рук остатки товара.
– Ум? Ум? (Шутить вздумал? Где твой шеф, я спрашиваю?) – говорит Ума.
Ах, да, конечно, полицаям не до философии.
– Ум. (Да вон, недалеко, причём в таком состоянии, что даже кремировать не надо.) – отвечаю я, показывая взглядом в сторону нашего охваченного огнём дома, в котором догорает Торгаш.
Ума делает несколько ловких и весьма болезненных для меня движений, и вот я уже стою перед ней на коленях с заведёнными за спину руками. Я слышу и чувствую, как на моих запястьях защёлкиваются наручники. «Браслеты» у них сейчас, насколько я знаю, не механические, а электронные, с какой-то новой азиатской hi-технологией, отщёлкнуть их может только начальник местного отделения Госгвардии: электронный замок как-то реагирует то ли на его индивидуальное тепло, то ли на сетчатку глаза. Хотя нет, по сетчатке глаза – это двадцать первый век какой-то…
Ума говорит:
– Ум. Ум. (Короче, сейчас я тебя уколю, имеешь право хранить устное молчание. Очнёшься в участке, там и поговорим.)
Я поднимаю глаза на толпу, на шумную и в значительной степени огненную потасовку, в которой очевидным преимуществом пользуются теперь полицаи с нашивками Госгвардии. Хорошо, меня, допустим, в участок, а как же товар, ай. Уколола?

Вашу голову пронизывает противный звук, на этот раз он задерживается в вашем мозгу на несколько долгих секунд. Вы даже чувствуете его и представляете визуально. Этот давно проклятый вами звук похож на сперматозоид, который хаотично мечется внутри вашей черепной коробки, затем исчезает… Однако у вас остаётся смутное подозрение, что никуда он не исчез, а всего лишь затаился до поры до времени…

12.

…и действительно, быстрый и юркий звук снова начинает метаться по вашим мозговым извилинам. Но на этот раз спустя несколько секунд он пулей вылетает из вашей головы и исчезает вовне. Вам даже становится страшно: а вдруг этот противный и при этом такой родной звучок никогда не вернётся?

Да, это опять я, и я ещё жив. Очнулся я только что, намертво привязанным к жёсткому стулу в какой-то маленькой, тёмной комнате с одним маленьким треугольным оконцем. Здесь очень душно и пахнет сыростью – это первые впечатления. Я опять в каком-то плену. Или я никуда не девался отсюда? А что это было между этой комнатой и серым овальным помещением? Очередной трип? Самое страшное в незапланированных актах воображения – это полное непонимание, где у спровоцированной «грушей» галлюцинации начало, а где конец.
Сколько я был в отключке, не знаю, но голова болит страшно. И хочется хотя бы самого ничтожного водяного впрыска.
– Ум. (Жажда, пожалуй, самое лёгкое испытание.) – эта умомысль была протранслирована в мою голову, как я понял, из самого тёмного угла.
– Ум? (И кто это говорит?) – спрашиваю я дерзким тоном, понимая, что это сейчас сказал кто-то из охранителей моих прав. Или постправ. Впрочем, какая разница, всё равно у меня их нет.
Никакой реакции из чёрного угла не следует, всё та же сырая тишина… показалось, что ли… Может быть вот это трип, а всё, что было до этого, – реальность? Бедный Торгаш. И где всё-таки спасённый из огня товар?
– Ум. Ум. (Нет, ничего тебе не показалось. Просто я тебя рассматриваю.) – снова звучит голос из самой тёмной точки этого жуткого пространства.
Поймали, теперь будут издеваться, как это раньше у вас там говорили… троллить. Научились технике телепатического общения, теперь изводят на допросах виновных и не очень…
– Ум. (О, да, просто так мы вас не убьём.) – Слышу в этом «ум» неподдельное наслаждение моментом.
– Ум... (Это хорошо, что ты ведёшь эту свою прямую трансляцию…) – говорит голос. В груди моей ёкает и очень сильно: этот некто знает или как-то понимает, что я пересказываю всё происходящее вам…
– …Ум. (…Пусть знают, к чему в конце концов привела их эта тяга к прекрасному.) – говорит голос, в котором слышится всё больше издёвки и какого-то… торжества, что ли.
Я слышу тихое кряхтение, вздох, шаги, кажется, этот некто встал и направляется в мою сторону. И вот действительно из самого дальнего и тёмного угла проявляется большой человек в офицерской форме Госгвардии. Товарищ офицер останавливается в полуметре от меня, слабый свет позволяет моим близоруким глазам уловить черты его лица, и они кажутся мне знакомыми.
– Ум? (А сейчас что, конец концов?) – спрашиваю я знакомого госгвардейца. Откуда же я его знаю?
– Ум. (Да, Умом, к сожалению или к счастью, это так, мы свидетели конца).
– Ум. (Мне кажется, больше к сожалению, чем к счастью.) – поддерживаю я наш странно пространный диалог с представителем постзакона. И да, меня зовут Умом, я, кажется, так и не представился.
– Ум. (Да, его зовут Умом, а меня зовут Умэ, полковник Умэ.) – это он не только мне, но и вам, предки, сейчас представился. Полковник Умэ смотрит на меня пристально и всё так же ехидно. Умэ… Умэ… это имя мне настолько же знакомо, как и черты этого протокольного лица…
– Ум. Ум. (Да, пожалуй, ты прав, лицо у меня и впрямь протокольное, но я этим даже горжусь, Умом. Протокол, закон, конституция и всё такое – это то, что спасало человечество на протяжении всего его существования.)
– Ум? (Спасало от чего?) – осмеливаюсь спросить.
– Ум! (Как от чего – от самоуничтожения!) – отвечает полковник, не дослушав вопроса. Похоже, он искренне удивлён тому, что для кого-то ещё нужно уточнять, от чего нужно спасать человечество.
Я решаю вступить с этим законником в дискуссию, спрашиваю:
– Ум. (Так ведь были и остаются законы, конституция и, как вы говорите, всё такое, а мы вот тут свидетелями конца оказались…)
Офицер хмурит брови и кивает на меня:
– Ум. (Это всё вы виноваты.)
– Ум? (Мы?)
– Ум. (Да, вы, подпольщики-культуртрегеры, мать вашу.)
– Ум. (У нас разные мамы.) – ухмыляюсь я. Согласен, глупая шутка.
Несколько секунд полковник Умэ смотрит на меня строго и, что гораздо страшнее, пристально. Он говорит:
– Ум. (Сейчас я развяжу тебе руки, и ты потрогаешь своё темечко, только аккуратно.)
– Ум. (Хорошо.) – согласно умкаю я и киваю, машинально пытаясь почувствовать, что у меня там такого на темечке.
Полковник Умэ садится позади меня на корточки, слышу два электронных писка наручников и одно аналогичное по происхождению пиликанье. Я знаю, это он сейчас поднёс к замковым датчикам указательный палец, а затем дал устройству просканировать своё индивидуальное человеческое тепло и, наверное, сетчатку глаза. Я вспомнил, Уми как-то приносил добытую каким-то полукриминальным чудом памятку для полицаев, на которой смайликами и печатными эмодзи была представлена подробная инструкция к современным наручникам, мы с Торгашом ещё подробно её изучали, чтобы, если нас схватят, попытаться сбросить оковы. Но вот пришла пора – схватили, Торгаш (он всегда был умнее меня) успел вовремя сгореть, а я вот в плену у Родины и не знаю, что делать, да и стоит ли теперь что-то делать…
– Ум. (Нет, тут для арестованного без шансов, технология надёжная, разве что ты или кто-нибудь меня свяжет и мои пальцы поднесёт к датчикам, а потом откроет мне глаз и заставит посмотреть на сканер сетчатки.) – улыбающимся голосом говорит полковник Умэ. Он поднимается с корточек, я разминаю кисти рук и спрашиваю:
– Ум? (И что, можно коснуться темечка?)
– Ум. (Да, давай, тебя ждёт сюрприз.) – отвечает полковник Умэ. Пытается сохранить интригу, вот только не идёт ему быть загадочным.
Я поднимаю руки, чтобы потрогать ими заднюю часть своей головы, но тут же останавливаю себя, поняв, ощутив, словно кто-то мне сейчас передал эту мысль, что там на моём темечке свежий шрам от операции по удалению воображателя. Теперь во мне нет крошечного чипа, позволяющего переживать моей личности если не всё, то почти всё. Значит то, что происходит сейчас, не является трипом. Уже хорошо: хоть что-то прояснилось. И что теперь? Ухмыляюсь, говорю Умэ:
– Ум? Ум. Ум. Ум? (Это такая форма пытки, что ли? Извлекли воображатель, ай-яй-яй, как же я без него. Да отлично я без него. Зачем эта ваша отупляющая штука человеку развитому, образованному, культурному, много читающему, а следовательно, имеющему неслабое воображение от природы?)
Умэ спокойно отвечает:
– Ум. (Нет, Умом, ты не расслабляйся, лишение воображателя – это только начало, даже не начало, а подготовительное мероприятие, пытки впереди, только вот уйти от этих пыток в себя, в управляемые подсознательные переживания у тебя без воображателя уже не получится.)
– Ум. (Хорошо, попробую справиться своими силами.) – не менее спокойно отвечаю я.
Полковник Умэ ухмыляется (удивительно: протокольные рожи даже ухмыляются и улыбаются как-то по-протокольному), расстёгивает на себе форменную куртку и достаёт оттуда дистанционные наушники. Я знаю, я слышал об этом устройстве – мне предстоит одна из самых страшных пыток, существующих на сегодняшний день. Эти безобидные, на первый взгляд, наушнички называются в народе акустическими молотками… Полковник надевает на меня наушники, защёлкивая каждый при помощи всё того же индивидуального тепла. Сейчас будет пытка музыкой, мне на максимальную громкость включат что-нибудь, скорее всего, из вашего времени, запустят несколько треков по кольцу, играть эти треки будут, как минимум, шестнадцать часов подряд, а потом их резко выключат и оставят меня в полной тишине и темноте часа на четыре. Но мне не страшно, лишь бы я мог продолжать общение с вами. Что-то я как-то привык к вам уже. Эх, если бы можно было переместиться в ваше время полностью…
Вот оно. Врубил, сволочь, и смотрит на меня пристально всё с той же ухмылкой. Слушая какой-то перекаченный басами псевдотанцевальный примитив, поднимаю левую руку (потому что левша) и показываю полковнику Умэ поднятый вверх средний палец, госгвардеец тут же мрачнеет и заряжает мне с ноги по лицу, да так, что я падаю (вместе со стулом, разумеется) на пол. Больно не столько моему лицу, сколько спине. Умэ уже руками швыряет меня на бок, заводит мне руки за спину и защёлкивает наручники. Музыка, а точнее, повторяющаяся петля из четырёх нот, положенная на примитивную фактуру, становится ещё громче.
Пелена перед глазами, возникшая в результате удара ногой по голове, постепенно исчезает, и я вижу знакомые стройные ноги в обтягивающих форменных госгвардейских лосинах. Поднимаю взгляд чуть выше и вижу, что это Ума. Такая строгая, сосредоточенная и неприветливая даже по отношению к старшему по званию. Полковник Умэ самым бескультурным образом – пальцем – показывает на меня и что-то быстро говорит Уме. Ума бросает взгляд на меня, затем снова на полковника, который перестаёт шевелить зашитым ртом и жестикулировать, то есть замолкает. Он вопросительно смотрит на Уму. Ума направляется к полковнику Умэ, одновременно достаёт из-за пояса какую-то маленькую прямоугольную штуковину (чёрную, с обрамляющим корпус бирюзовым светом). Подойдя к полковнику, Ума тычет штуковиной ему под ребро, в эту же секунду всё тело полковника Умэ резко застывает, как будто она его заморозила. Полковник Умэ падает как статуя и, к моему ужасу, ударившись об пол, разлетается на мелкие кусочки. Ко мне подкатывается один из кусочков Умэ, кажется, это большой палец с одной из его ног. И почему-то только сейчас, глядя на палец с ноги, я вспоминаю свои школьные годы, начальные классы, тогда к нам приходил один госгвардеец по имени Умэ с профилактической лекцией о возможных уголовных последствиях для интересующихся старым литературным русским языком… К пальцу подходят целые и живые ноги Умы, Ума садится возле меня на корточки и тычет мне своим чёрно-бирюзовым оружием под ребро, сердце в груди сжимается, вот и мой час пр…

Звук, возвещающий о начале и конце сеанса связи с этим гостем из будущего, появляется откуда-то издалека, он за доли секунды набирает громкость и так же быстро исчезает, как будто гоночный автомобиль проехал мимо вас на максимальной для себя скорости. Теперь всё тихо. Можете расслабиться. Если сможете.

13.

«Хорошо, хорошо, я потерплю этот невыносимый звук, только, пожалуйста, пусть будет продолжение, ну не может всё кончиться так просто!» – думаете вы, скрывая от окружающей вас среды дикое волнение. И вы неправы: так просто может кончиться многое, например, человеческая жизнь, но только не эта повесть…

На этот раз потусторонний сверхпротивный звук как будто бы разрывает ваш мозг изнутри, но, по сложившейся в рамках данного литературного произведения традиции, через несколько мгновений звук сменяет знакомый вам радиошум, хотя нет, незнакомый, что-то в нём не то, свистяще-скрипящих помех как будто бы стало больше.

Вроде живой… или нет. Пока ничего не вижу – темно – зато слышу невыносимо близкий звук сирены, источник звука как будто бы прямо над моей головой. Начало нового трипа? Или конец старого? Тряхнуло, вот ещё раз… Ах, да, во мне же нет больше воображателя. Мы что, куда-то едем? В машине? То есть на машине… Меня куда-то везут? Да, по ощущениям я нахожусь в чём-то, что находится в движении и движется по земле, логично предположить, что это саннимобиль. А если принять во внимание звук сирены над моей головой, то это какой-то спецсаннимобиль. Последнее, что я помню, – разлетевшийся на кусочки госгвардеец-офицер Умэ и Ума, красавица Ума, тычущая в меня своим страшным оружием. Роковая красотка Ума… И форма эта проклятая так ей идёт. Вот уже несколько сотен лет всякие власть ухватившие пытаются сделать из обычных людей бесчувственных биороботов, но ничего у них не получается. Чувствуем. Сами не хотим, сами от себя шарахаемся, но чувствуем. Вот смотрю я на Уму в форме, и прямо тянет увидеть… ну хотя бы представить её без этого госгвардейского, обтягивающего… ох! Я, конечно, старше её, но ведь младше её отца… Какие только бредовые мысли не посещают в предсмертный час. И ведь не о книгах думаю, о девушке. Идейный словофил, тоже мне. Позорище!
Тем временем сознание вернулось ко мне полностью, теперь я понимаю, почему ничего не вижу: повязка на глазах. Двадцать третий век на дворе, саннимобили, электронные воображатели, междометийно-смайловая, с позволения сказать, языковая система и простая тёмная повязка-тряпочка на глаза пленному… да, есть вещи, которые не устаревают.
Саннимобиль, на котором меня везут, резко тормозит, и я, будучи непристёгнутым, обо что-то ударяюсь головой, но мне почему-то не больно. Мне страшно, потому что я слышу выстрелы. Много выстрелов, целые автоматные очереди. Стоп! Автоматы? Где они взяли это старьё? Или это новьё, которое звучит как старьё?
Я слышу близкое шипение – с таким звуком, насколько я помню из своего далёкого прошлого, звучат открывающиеся и закрывающиеся двери саннимобилей, телом чувствую лёгкий ветерок, а носом удушающий запах гари. Кто-то хватает меня за руку и вытягивает из машины на улицу.
– Ум? (Кто это, что происходит?) – спрашиваю я с каким-то жалким отчаяньем в голосе.
– Ум. (Да тихо вы.) – говорит, судя по голосу, Ума. Да и рука меня тащит, по всей видимости, женская: тёплая, нежная и такая крепкая, что аж больно…
– Ум? (Эй, лейтенантка, куда ты его?) – звучит чей-то мужской голос.
– Ум. (Задержанного из мятежников в участок веду.) – отвечает мужскому голосу Ума.
– Ум? (Помочь?) – спрашивает голос.
– Ум. (Да нет, товарищ майор, спасибо, справлюсь, не таких доставляла.) – говорит Ума.
– Ум. (Ну, смотри, можем проводить.) – не унимается «товарищ майор», которого я не вижу.
– Ум. (Нет, спасибо, вы тут нужнее.) – отвечает Ума и тащит меня за собой ещё сильнее.
Мне снова хочется спросить, кто это и что вообще происходит, но я сохраняю мужественное молчание, Ума же сказала: «Да тихо вы».
– Ум. (Прикопался чёрт, себе помоги.) – бурдит Ума. Мы по-прежнему куда-то быстро идём. Я слышу шаги догоняющего нас человека.
Снова этот майорский голос:
– Ум! Ум? Ум? Ум! (Ну-ка, постой, лейтенанточка! Вы же из этого саннимобиля, который на горящие покрышки налетел? А этот у тебя не из словофилов? Да стой ты, стрелять буду!) – кричит майор, и мы с Умой останавливаемся.
Ума отпускает мою руку, которая к этому моменту успела вспотеть, и говорит дотошному товарищу:
– Ум! (Нет, товарищ майор, это не просто словофил, это единственный оставшийся в живых словоторговец!)
- Ум? (И куда ты его тащишь подальше от нас – точно в отделение?) – интересуется голос с такой подозрительной интонацией, что сердце моё ёкает и я, будучи свободным от цепкой девичьей руки Умы, пускаюсь в бега. Дурак я сейчас, наверное.
Бегу, за спиной раздаются несколько выстрелов, я слышу быстрые шаги – это за мной бегут, точнее, бежит кто-то один. Я, нанюхавшись гари, уже задыхаюсь, шаги догоняющего всё ближе, на ходу пытаюсь сорвать с себя повязку – тщетно (здесь должно быть очень грустное эмодзи), обо что-то спотыкаюсь и падаю звёздочкой, лицом в асфальт. Опять лицо, нос… как же больно!
– Ум! (Бесполезно бежать, дядя Умом, кругом, возможно, апокалипсис, и вы не можете убежать от исторического момента!) – кричит на меня Ума. Как же я рад, что она жива! Да пусть хоть тётей меня называет. Девушка моей мечты тем временем продолжает:
– Ум! (Вы не имеете права бежать от этого всего, Умом, потому что вы должны спасти оставшихся людей, нашу страну, а может быть, и планету!)
– Ум? (Я?) – спрашиваю я, чувствуя, как носом идёт кровь. Задираю голову.
– Ум! (Вы, дядя Умом! Вы, по нашим данным, единственный культурный человек, оставшийся в живых. Пошли, предстоит кое-что сделать, подробности в помещении.) – говорит Ума и снова куда-то тянет меня за руку.
Делать нечего, следую за Умой и чувствую себя каким-то забытым некогда супергероем, к которому обращается правительство с просьбой о спасении человечества, – странно, страшно, круто.
Судя по изменившимся ощущениям моего тела и стихнувшему уличному шуму, мы с Умой всё-таки вошли в какое-то помещение. Оп, чуть не упал, несколько ступенек вниз… несколько очень даже знакомых ступенек вниз, не менее знакомое пиликанье, щелчок замка, тихий скрип двери и снова запах гари… но какой-то давнишней гари. Ума останавливается, я ударяюсь об её спину. Нечаянное прикосновение к понравившейся девушке, ради этого стоит жить!.. Тьфу, чёрт, опять я об этом! Хотя интересно, если мне вдруг удастся спасти мир, будет ли мне положен поцелуй красавицы?
Ума уже резкими, неприятными движениями сдирает с моих учитанных глаз повязку. Я, конечно, щурюсь, но не сильно, в помещении, можно сказать, темно, но при этом из разбитых окон пробивается достаточно света. Достаточно для того, чтобы я узнал наше с Торгашом убежище последних месяцев, последних дней… Сейчас это скорее не убежище, а убожище. Пепелище. Ума тактично дала мне несколько секунд на то, чтобы я мог оглядеться и понять с точностью до ста процентов, где мы находимся, и теперь она говорит строго и приказным тоном:
– Ум. (Кажется, огонь сожрал здесь всё, но мы должны хоть что-нибудь найти.)
– Ум? (Что найти?) – спрашиваю.
– Ум. Ум. (Слово. Какое-нибудь хорошее, всепримиряющее и всеобъясняющее слово, иначе беда.)
– Ум? (Беда?)
– Ум. (Даже не то слово, не беда, а катастрофа, конец света.)
Распознав в её крайнем «ум» понятие «конец света», я саркастически ухмыляюсь в открытую, не боясь получить удар кулаком в своё многострадальное лицо или быть замороженным – терять мне, похоже, нечего.
– Ум. (Так ведь конец света уже был, и это прошло.) – говорю я своей нынешней хозяйке Уме, припомнив легенду о Соломоне.
– Ум. Ум! (Считайте, что это была репетиция. А теперь там всё абсолютно серьёзно, если мы не найдём слова, печатного, состоящего из букв, русского слова, они нас и себя прикончат!)
Голова начинает болеть ещё сильнее, но уже не от ударов или постоянного запаха гари, а скорее от путаницы, возникающей в моей голове. «Печатного слова»? Не ты ли, госгвардейка моя, отключила меня, когда в моих руках были две связки с книгами? Хотя, возможно, это был трип – слишком уж легко я выжил и выбрался тогда.
Ума, окинув комнату взглядом, включает фонарик и говорит:
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. (Быстро поясняю то, что должна пояснить, Умом, и вперёд искать слова. «Они» – это мятежники-словофилы, их очень много, гораздо больше, чем вы можете себе представить, они хотят уничтожить всех, в том числе и самих себя. Вы ещё не знаете, что натворили со своей нелегальной культпродажей. Они начитались русской классики и полностью разочаровались в человечестве, они считают, что люди должны быть истреблены окончательно и бесповоротно. А те две связки, что вы спасли… их перехватили мятежники.)
Я искренне удивлён.
– Ум? Ум… (Их много? Да мы их всех в лицо и по именам знали, их число насчитывается несколькими десятками, даже не сотнями…)
– Ум. Ум? Ум. Ум. (Вы здесь знали только своих покупателей. А те, кого они, в свою очередь, приучали к слову, к русскому языку? Вы верно сказали, число словофилов насчитывается десятками. Десятками тысяч.)
Смеюсь, не могу удержаться. Больновато смеяться с закрытым ртом, но я и вправду не могу удержаться.
– Ум? Ум? Ум? Ум… (Ты серьёзно, Ума, в наше время живут десятки тысяч более-менее грамотных людей? Мне что, дали по голове, и я очнулся в какой-то параллельной Вселенной? Или я под очередным трипом естественного происхождения? И вообще, русская классика не учит уничтожению всех и вся…)
– Ум! Ум! (Да не до смеха сейчас! Главная ошибка нашего постправительства, да и многих других правительств в истории, в том, что они недооценивают граждан, пусть даже это постграждане некогда большой и сильной, но разорванной в клочья страны, которым зашили рты и отказали в возможности развиваться самостоятельно!)
Мой смех куда-то исчез. Я даже не заметил, когда именно он исчез, – во время этого короткого и пламенного монолога Умы или только что. Я понимаю, что по-прежнему толком ничего не понимаю… Но похоже, что дело и в самом деле серьёзное.
– Ум? Ум. Ум? (И как именно они, агрессивные словофилы, могут нас всех и себя, как вы сказали… прикончить? Всех не перережешь и не перестреляешь. У них что, какое-нибудь атомное оружие в руках?) – спрашиваю я Уму, и опять эта ирония какая-то дурацкая из меня лезет. Впрочем, ирония здесь уместна, после мирового ядерного конфликта, о котором я вам уже частично рассказывал в пределах нашего знакомства, была грандиозная кампания по уничтожению не только культуры и языка, но и оставшегося ядерного оружия…
– Ум. Ум. (Да, у них вот-вот появится доступ к единому пульту управления нашим ядерным щитом нового поколения. Они уже близко к блюдцу.) – говорит Ума и тяжело вздыхает.
Я, мало сказать, удивлён.
– Ум? Ум? Ум… Ум? (Как это может быть? Чуть не устроили апокалипсис и снова за старое? Так значит, это блюдце не инопланетного происхождения, никаких лунатиков… И радиационный фон вокруг Шапки, зашкаливающий специально… для того, чтобы никто не приближался?)
– Ум? (Какие ещё лунатики?) – спрашивает Ума, нахмурившись.
– Ум. (Да так, никакие.) – отмахиваюсь я.
И мы начинаем искать чёрную кошку в тёмной комнате.
Вот так. А я-то – наивный долбаный гуманитарий и словофил – и впрямь поверил, что оставшаяся в живых малая часть человечества всё осознала и уничтожила ядерное оружие. Да неужели я – пусть и наивный, но ведь неглупый человек – действительно решил, что люди поменяются... Нас за всю историю не изменили даже мировые шедевры литературы и прочего искусства. Да что там искусство, человека, как выясняется, даже мировые войны и глобальные гуманитарные катастрофы ничему не учат! Как-то совсем грустно от всего этого, даже жить не хочется… А Ума молодец. Настоящая героиня, дочь своего отца: пошла против всех ради хоть сколько-нибудь светлого, культурного будущего.
Из-за сломанных открытых окон, по всей видимости, с очень близкого расстояния доносится разнородный шум: звуки выстрелов, какие-то локальные взрывы, возгласы, выкрики, окрики и так далее, и тому подобное. Уму приближающийся шум явно настораживает, если не сказать пугает. Она пытается (незаметно для улицы) выглянуть в одно из окон, затем поворачивается и говорит мне:
– Ум. Ум. Ум. Ум. (Времени всё меньше и меньше. Мы должны найти нужные слова или хотя бы слово и остановить их, прежде чем они доберутся сюда сами. И не только сюда, но и к пульту. Кто-нибудь из захваченных ими госгвардейцев обязательно расскажет, где находится… находилось ваше логово, в котором, возможно, остались ещё слова, а то и целые книги.)
Тем временем снаряды падают всё ближе, как в переносном, так и в прямом смысле. Мы с Умой продолжаем копаться в пепелище русского литературного наследия. Запах гари душит. Что-то мне наша с Умой поисковая операция напоминает, кажется, примерно так искали и до сих пор ищут золото или алмазы – много грязи и где-то в самой её гуще нечто очень маленькое и ценное…
Пока один пепел и пыль, ничего похожего на слова или буквы, так что работа нам с Умой предстоит долгая, нелёгкая и, скорее всего, с нулевым результатом. А может быть, даже и нолика не найдём.

Противный звук на этот раз действует мягко, задерживается внутри вашей головы чуть дольше обычного и, в конце концов, исчезает постепенно, словно его уводят из эфира сосредоточенные пальцы эстетствующего звукооператора.

14.

Похоже, что у руля всё тот же звукооператор-эстет, звук появляется откуда-то издалека. Этот поиск волны будущего звучит не сильно громко и мягко исчезает. Теперь вам, должно быть, стыдно, что вы так плохо к нему, к Звуку, относились всё это время. Голос.

Я предложил Уме передохнуть, Ума отказалась. Я было восхитился её выносливостью, она нервно ответила, что её выносливость здесь ни при чём, что нас вот-вот найдут эти самые «они» или «мятежники». Я кашляю всё чаще и чаще. Ума прокашливается так же страшно, как и я, но реже. Ясно, что здесь наши с ней лёгкие работают на пределе своих возможностей. И ладно я, но почему у неё, у офицерши, нет с собой какой-нибудь дыхательной маски? Мы по-прежнему ничего не находим, но почему-то где-то на задворках подсознания (по крайней мере моего) теплится надежда, что слово или несколько букв, из которых можно будет составить хоть какое-нибудь приличное, да пусть и неприличное, но вдохновляющее русское слово, найдётся, и я вместе с бесконечно симпатичной мне Умой всё-таки смогу изменить ход истории. Информация о том, что у мятежников есть доступ к какому-то ядерному оружию, по-прежнему кажется мне бредом. Но я совершенно безоговорочно верю Уме, когда она говорит о том, что у нас мало времени – уж очень она убедительна в своей спешке…
Удар, грохот, хлопок… нечто такое, к чему я не могу сразу подобрать слово, происходит совсем рядом, буквально за окном. Доносится некоторый пёстрый шум толпы, а поверх этого шума мужской голос.
– Ум? (Есть тут кто?) – спрашивает голос.
– Ум. (Кажется, нам надо спрятаться, а лучше как-то сваливать отсюда) – говорю я Уме тихо-тихо.
Ума резко поворачивается ко мне, подносит свой тонкий указательный пальчик к моим аккуратно зашитым и, честно признаться, жаждущим её поцелуя губам. В глазах Умы я вижу… какую-то радость. Перевожу взгляд чуть ниже и вижу на указательном пальце её второй руки крошечный кусочек недообгоревшей бумаги с буквой «р». Неужели? Смотрю Уме в глаза, она мне кивает и подмигивает. Мне ещё ни разу не подмигивали женщины, странное ощущение.
– Ум? Ум? (Есть кто, спрашиваю? А если найдём?) – продолжает вопрошать голос.
– Ум. (Да пошли уже, если кто там и есть, то он тогда ещё сдох и обгорел.) – говорит первому голосу второй, помоложе. Машинально подхожу ближе к Уме, чтобы спросить, не знакомы ли ей эти голоса. Нет. Вру. То есть про голоса я, конечно, тоже хочу спросить, но приближаюсь я к ней, потому что мне страшно, а у неё есть какое-никакое оружие и бойцовские навыки. А ещё мне нравится к ней прикасаться как бы нечаянно…
Кажется, обладатель второго голоса убедил обладателя первого голоса, и они ушли. То есть опасность миновала? Пока миновала, надо понимать. Однако стоит продолжить поиски. А то Ума одна роется в полутьме и даже одну букву нашла, а я всё что-то думаю да на вас, предки, отвлекаюсь.
Ума как-то удачно посветила фонариком в левый дальний угол комнаты, и в этом свету я краем глаза увидел что-то маленькое и тёмно-белое. Я быстро кидаюсь к объекту – возможному кусочку бумаги, падаю на колени (наклоняться было неприлично по отношению к стоящей сзади Уме, а садиться на корточки долго), быстро нащупываю маленькую заметную бумажку. Ума, поняв, что я сорвался не просто так, направила луч своего фонаря на мои руки. В руках у меня был маленький прямоугольный кусочек бумаги – примерно один сантиметр на пять миллиметров – с пятью уцелевшими буквами: «л», «ю», «б», «о», «в», именно в таком порядке. Не знаю, из какой это книги… Да мало ли из какой, разве это важно сейчас?
– Ум. (Ну вот, кто ищет, тот и находит, это уже что-то.) – умкает Ума, дыша мне прямо в макушку.
– Ум. (Да уж, осталось только мягкий знак раздобыть, и у нас в руках одно из самых важных слов в нашем мире.) – говорю я и тут же вспоминаю о найденной чуть ранее букве «р». Я поворачиваюсь к Уме, мы травмоопасно сталкиваемся взглядами.
– Ум? (Вы подумали о том же, о чём и я?) – спрашивает Ума, дыша мне в лицо.
– Ум. (Буква «р» может быть и мягким знаком, это же как посмотреть. И получится то самое слово…) – говорю я.
Мы с Умой смотрим друг другу прямо в глаза и хитро, заговорщически прищуриваемся.
– Ум. (Молодцы, молодцы, хорошая идея.) – говорит уже знакомый нам голос того второго заглянувшего в окно непрошеного гостя.
Ума резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, и в свете её фонарика оказываются голова и широкие плечи. На голове незнакомца чёрная маска с армейским нанопротивогазом в районе носа. Интересно, почему у госгвардейки Умы такого нету? Мужчина спортивного телосложения стоит в дверном проёме, в руках лазерное ружьё, направленное в нашу с Умой сторону, даже больше в сторону Умы. Вот подлец, на девушку лазер поднял! Хотя правильно, она-то вооружена в отличие от меня. Однако своё оружие лейтенант Ума доставать не торопится. Тоже правильно – в таких случаях лучше не делать резких движений. Они оба стоят и молчат, и меня это бесит.
– Ум? (Маску нацепил, думаешь, тебя прямо не узнать?) – говорит наконец Ума.
– Ум. (Да уж ты-то меня из тысячи замаскированных узнаешь.) – спокойно отвечает на реплику Умы незнакомец.
– Ум. (Конечно, по глазам узнала.) – продолжает диалог Ума.
– Ум? (И в чём же особенность моих глаз?) – поддерживает диалог мужчина в маске.
– Ум. (Они у тебя пустые и холодные, как у всех остальных постлюдей.)
– Ум. (Ого, какой пассаж. А у тебя, у грамотной, значит, глаза тёплые и полные.)
– Ум. (Чуть теплее, чем у тебя, так скажем.)
Я всматриваюсь в глаза незнакомца и понимаю, что Ума права: у него действительно какой-то страшно холодный взгляд. Этот свой холодный взгляд незнакомец бросает на меня, я, кажется, вздрагиваю, даже стыдно.
– Ум? (Не слишком староват для тебя?) – спрашивает незнакомец Уму.
– Ум. (А ты не ревнуй.) – отвечает Ума.
– Ум. (Да как же мне не ревновать, ты столько про него рассказывала.) – говорит незнакомец.
Ума рассказывала про меня? А «столько» – это сколько?
– Ум. (Да, я восхищаюсь этим человеком. И отцом своим восхищалась до тех пор, пока его не стало.) – громко и эмоционально умкает Ума со слезами в голосе. Слёзы в голосе Умы – это что-то новенькое.
Незнакомец тихо фыркает, надо полагать, это была такая усмешка. Кто же это всё-таки такой? Если он, как говорит Ума, причастен к смерти Торгаша, значит, это не словофил. И не мятежник. По виду совсем не полицай. Или мятежник, но не словофил? И постправительство не поддерживает… Да что я гадаю-то, когда есть у кого спросить. И я говорю:
– Ум? (Может быть, познакомишь нас, Ума?)
– Ум. (Это почти ваш тёзка Умо, видный оппозиционер, назовём его так.) – отвечает Ума.
– Ум... (Ну…) – говорит Умо.
– Ум? (Что?) – не понимает (не понимает?) Ума.
– Ум? Ум? (Кто я ещё? Кто я тебе?) – допрашивает Уму Умо.
– Ум. (Уже никто.) – строго отвечает Ума.
Кажется, я понимаю, в чём тут дело. Опять я становлюсь свидетелем выяснения чьих-то отношений. Хотя если встреча с супругой-законницей Торгаша была трипом, всерьёз к этому можно не относиться. Впрочем, если я правильно понял то, что сказала Ума, никаких отношений у неё с этим «тёзкой» нет. Уже нет. И меня это радует. Хотя немного ревную, если честно. Вот что это со мной опять? Что-то из разряда «сердцу не прикажешь»? А между тем ствол Умо не опускается.
– Ум. (А ведь всё у нас могло бы быть хорошо, если бы не твоя несговорчивость.) – умкает Умо после долгой тяжёлой паузы.
О какой такой «несговорчивости» говорит этот чёрт в маске? Речь о политических разногласиях или о чём-то интимном? Может быть, этот жлоб принуждал её к реальным межполовым взаимоотношениям вместо виртуальных? Даже если верна вторая версия, мне-то какая разница? Всё, хватит. Чего я стесняюсь на краю гибели? Да, мне не всё равно, потому что я… мне нравится эта девушка, и всё тут! И я говорю:
– Ум. (Товарищ Умо, девушка ведь ясно сказала: «Уже никто».)
– Ум. (Не надо, не начинайте.) – тут же просит меня Ума.
– Ум. (Да уж, дядя Умом, лучше заткнись.) – говорит Умо и направляет свою пушку на меня.
Я хочу сделать решительный, пугающий шаг вперёд, навстречу этому засранцу с оружием, но что-то заставляет меня посмотреть чуть ниже, на руку Умы. На указательном пальце госгвардейки, которую я хотел бы сейчас защитить, вижу крохотную бумажку с недословом «любов». Ума едва заметно шевелит пальчиком. Что я должен сделать? Правильно, забрать у неё заветную бумажку, ведь ещё одна буква – у меня. Только сделать это нужно незаметно для чудилы с лазером и противогазиком на носу.
– Ум? (Умо, ты назвал меня по имени, мы знакомы?) – спрашиваю я человека в маске, а сам двигаюсь чуть ближе к Уме.
– Ум. Ум. (Знакомы, Умом, знакомы. Мы с тобой и Торгашом в своё время могли договориться по-хорошему, но теперь уже, как ты понимаешь, поздно.) – отвечает замаскированный.
Его голос, сколько ни вслушиваюсь, не кажется мне знакомым. Задам ещё парочку уточняющих вопросов, а сам незаметно сниму с пальчика Умы слово, заодно ещё раз прикоснусь к ней. Думаю, всё получится: товарищ Умо смотрит мне прямо в глаза, а не на руки.
– Ум. (Не узнаю вас в маске.) – говорю я ему, а сам медленно, с хирургической сосредоточенностью снимаю с пальца Умы бумажку, вроде получается. Получается даже насладиться прикосновением…
Умо резко переводит оружие на Уму и спрашивает:
– Ум? (Что ты улыбаешься?)
– Ум. (Я не улыбаюсь.) – спокойно отвечает Ума.
– Ум. (Вот теперь не улыбаешься, а только что улыбалась.) – настаивает на своём наблюдении Умо.
Интересно, если Ума улыбалась, это потому что я до неё дотронулся или она просто щекотки боится? Хочется верить в первую версию. Но вы не подумайте, я не просто предаюсь романтическим мыслям, я помню о главном. Я всё так же аккуратно, надеюсь, незаметно для наглых глаз этого юнца кладу бесценную бумажечку себе в карман.
Умо резко переводит оружие на меня, точнее, на область моего паха.
– Ум. (Вынимай.)
– Ум? (Что вынимать?) – искусственно удивляюсь я.
– Ум. (Палец из кармана вытаскивай.) – говорит незнакомец.
И я вытаскиваю указательный палец из кармана. Голый палец без ничего. Надеюсь, что бумажечка осталась-таки в моём кармане.
– Ум? (Что ты там спрятал?) – спрашивает незнакомец.
Пожимаю плечами.
– Ум. (Ничего, Умо, зачесалось просто.) – отвечаю.
Ума хмыкнула. У меня получилось её насмешить! Пусть я и не задавался такой целью.
– Ум. (Потом почешешь.) – говорит незнакомец.
– Ум? (Когда потом?) – неожиданно вступает в наш странный диалог Ума.
– Ум. (Когда мы победим.) – отвечает за Умо его уверенность.
Похожая уверенность после успешной операции по перекладыванию бумажечки с заветным полусловом себе в карман появилась и у меня, и я спрашиваю:
– Ум? (Что же вы подразумеваете под «вашей победой»?)
Умо набирает воздуха в лёгкие, видимо, его ответ будет несколько дольше одного «ум».
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум? (Видишь ли, дядя Умом, у этого конфликта не две, а три стороны. Есть те, кто борется с языком, литературой и культурой, есть конченые словофилы, явные или латентные – неважно. А ещё есть адекватные современные люди, которые за восстановление старого языка и литературы, потому что знают, что с этим делать здесь и сейчас. Мы будем новыми, открытыми продавцами слов. Ума тебе разве этого не сказала?
– Ум. (И последних представляешь ты.) – догадываюсь я.
– Ум. Ум. (Именно. Ты всё правильно понял, дядя Умом, не зря много читал.) – то ли искренне похвалил, то ли просто подколол меня будущий открытый продавец слов, словесный магнат.
– Ум. Ум. Ум. (Да, торгаши они. Только не такие, как мой покойный отец, покойный Умау и вы, а беспринципные, безыдейные торгаши, которых не интересует какое-то там культурно-лингвистическое возрождение. Их интересует только личная выгода.) – говорит Ума, глядя на своего, как я понял, бывшего (а как же Умау?) возлюбленного с презрением.
– Ум. Ум. Ум. Ум. (Да, можно сказать и так. Мы новое поколение Торгашей, будущие хозяева жизни, богатейшие люди Построссии, а может быть, и всего пока что закрытого от нас нового мира. Мы сделаем так, что люди подсядут на слова, а они подсядут, потому что такова человеческая природа, и не смогут обходиться без литературного языка, а потом будем продавать старые и новые слова и тексты тем, кто будет готов заплатить больше. К тому же русская литература всегда хорошо шла на экспорт, так что с торговлей с другими странами, думаю, со временем проблем не будет.)
Произнося свой предпобедный монолог, Умо даже отвёл лазер в сторону. А я, кажется, начинаю припоминать некоего парня с нахальными глазами, который приходил к нам с Торгашом (ещё на старую квартиру) и всё пытался договориться, только о чём именно, мы с Торгашом так и не поняли. А привёл его к нам, как я сейчас припоминаю, наш агент Умау…
– Ум... (Они через Умау долго скупали ваш архив…) – говорит Ума.
– Ум. (Ну, нам же нужен был какой-то старый словесный капитал.) – поясняет и без того понятную вещь Умо.
– …Ум. Ум. Ум… (А потом они поделились своим планом с Умау. И когда он возмутился и потребовал проданные новым торгашам слова назад, они его убили. А он им даже полный возврат денег предлагал из своих средств…)
– Ум. Ум… (Убил я его не поэтому. Я его предупреждал, чтобы он к тебе не лез...)
Так вот что за гнида перед нами. Но эти двое явно могут пояснить мне кое-что ещё.
– Ум? Ум… (Может быть, вы мне и о судьбе Уми расскажете? Просто я не могу вспомнить, в какой момент начался мой трип…) – говорю я.
– Ум? (Какой трип?) – спрашивает Ума с неподдельным интересом.
Убийца Умау… даже не буду называть его по имени, тоже смотрит с интересом и почти опустил оружие. Казалось бы, самое время напасть на него, но я хочу продолжить диалог, потому что только-только начинаю что-то понимать и складывать злосчастный пазл того, что происходит в последние несколько дней.
– Ум? Ум. (Ну, что задумался, какой ещё трип? Глюки – это всегда интересно, рассказывай.) – говорит Умо.
– Ум. Ум. Ум. Ум. Ум. Ум… (Технический трип, это из-за воображателя, я думаю. Якобы Уми пытался украсть у нас половину «Анны Карениной». Ты, Ума, якобы обезвредила воришку. Вместе с Умау. Потом мы с Торгашом его как бы в плен взяли. Потом некий лунатик в образе Умы повёл нас к блюдцу…)
Ума вздыхает, садится на пол и говорит:
– Ум. Ум. Ум. Ум… (Это было на самом деле, Умом. Я вас просто разводила, чтобы запутать. Телепатическое общение – это один из методов работы, которому с недавних пор учат госгвардейцев, вы это знаете. Только вела я вас не к блюдцу, а к себе, на одну из квартир. Я хотела спрятать вас с отцом на время и сама распорядиться словами, по-хорошему распорядиться, чтобы примирить стороны. Умау, наш внештатный сотрудник, нас подстраховывал, но слишком рано спалился перед вами, пришлось вас усыпить, так сказать. Тогда же он достался Умо с его сволочами… А вот встреча с мамкой, возможно, была как раз вашим трипом – своеобразной реакцией воображателя на усыпление. Хотя не знаю. Не могла маман стихами разговаривать. Она их ненавидит.)
– Ум? Ум. Ум. Ум. (А пожар здешний? Твой отец ведь реально сгорел. И я чуть не сгорел. Хотя на его месте должен был быть я.)
– Ум. (Я оттащила вас тогда обратно, потому что узнала, что в квартире могла быть засада из госгвардейцев, которых мамка на меня натравила.)
– Ум. Ум. Ум. (Вау, какая захватывающая история. Я продолжу. Подожгли вас мои ребята, дядя Умом, только вот почему-то не весь товар прежде вынесли, оболтусы.) – говорит Умо.
Где-то рядом что-то громыхает, я слышу шум оголтелой толпы, которая, по всей слышимости, движется в нашем направлении. От неожиданного грохота вздрогнули и Ума, и я, и даже наш будущий хозяин жизни.
– Ум. Ум. (Похоже, ещё один кордон пробили, скоро будут здесь. Всё, некогда умкать попусту, давайте, что вы там нашли.) – приказывает Умо.
Как же мне сейчас хочется сказать вслух, что мы много чего нашли, но ничего он от нас не получит. Простому безыдейному торгашеству не бывать. В глазах Умо я вижу если не испуг, то подлинное беспокойство. Да, сейчас я ему прямо так и скажу…
– Ум. Ум. (А мы ничего не нашли. Всё сгорело.) – говорит Ума, опередив меня на сотую долю секунды.
Толпа всё приближается, и, судя по ритмичным возгласам, мятежники что-то скандируют. Что именно скандируют, пока непонятно. Умо снова наставляет на нас оружие и отрицательно качает головой.
– Ум. Ум. (Нет, не поверю. Руки в гору, буду обыскивать.) – говорит он, потряхивая оружием.
Ну да, трясти стволом ты научился, Умо, значит, ждёт тебя успех. Я бросаю взгляд на Уму в надежде, что она подаст мне знак, как действовать дальше, – госгвардейка всё-таки, я-то так, долбаный гуманитарий. Но Ума молча разворачивается к бандиту спиной и упирается в стену, что под толстым слоем сажи, руками. Умо вопросительно смотрит на меня, а стволом показывает на Уму, мол, девушка всё правильно сделала, а ты чего? За окном, где-то уже совсем близко, раздаётся ещё несколько глухих ударов, звуки выстрелов, нестройный, какой-то истерический возглас толпы, звон разбитого стекла. Новый торгаш заметно нервничает.
– Ум! (Быстро сделал как Ума!) – говорит он восклицательным полушёпотом.
Я решаю пойти на маленький обман. Сделав ложно испуганное выражение лица, я быстро поворачиваю голову в сторону выхода. Незнакомец естественным образом машинально поворачивает голову вслед за мной.
– Ум. (Показалось.) – говорю я, а сам поворачиваюсь лицом к стене и успеваю за это время запустить два пальца в карман и достать оттуда бумажку (или обе бумажки, пока непонятно) с буквами.
Сейчас я стою, упираясь руками в стену, а заветные бумажечки находятся между моим средним пальцем и грязной стеной.
Я чувствую тычок в спину и понимаю, что это дуло оружия Умо.
– Ум? Ум. (Самый умный? Показывай руки.) – говорит незваный гость.
Вместе с голосом бандита я слышу какие-то тихие и очень подозрительные шорохи где-то совсем рядом. За годы, проведённые в перманентном ожидании, что за нами придут, я, кажется, прокачал свой слух до двухсот процентов.
– Ум. (Подожди ты, здесь есть кто-то кроме нас.) – умкаю я полушёпотом.
– Ум. Ум. (Ты мне швы на рту не заговаривай. Показывай руки, открытые ладони.)
Я поворачиваю голову в сторону Умы и обнаруживаю, что девушка пристально смотрит на меня. Такой строгий и красивый взгляд. Глаза у неё всё-таки не Торгаша, мамины, наверное.
– Ум. (Ну.) – говорит Умо и ещё раз тычет в меня лазером.
Я пристально смотрю на Уму, как бы извиняясь за то, что больше ничего не могу придумать. Не на пол же эти крохотные листочки сбрасывать. «А почему бы и не на пол? Главное, ему только что найденную «любовр» не отдать, а дальше разберёмся», – как бы читаю я в глазах Умы. Ну, была не была…
– Ум. (Да на, смотри.) – говорю я Умо. И едва успеваю повернуться, как за стеной в нашей квартирке действительно раздаются шаги, да ещё и нескольких ног в тяжёлой обуви. В следующую секунду за спиной Умо появляются две тёмные мужские фигуры.
– Ум. (Вот они.) – говорит басом одна фигура.
– Ум. Ум. (Точно. Фиксирую этого пока.) – говорит баритоном вторая фигура.
Я смотрю на Умо и понимаю, что он застыл, ну, как Умау тогда или тот полковник, которого ликвидировала (ради меня!) Ума. Фигуры приближаются, мы с Умой успеваем переглянуться. Фигуры подходят к нам вплотную, это госгвардейцы, один постарше, другой помладше. Впервые в жизни чувствую при виде представителей силовой структуры спокойствие и облегчение, хотя чему в нашем с Умой случае радоваться? И почему они нас с ней, как один из них сказал, не фиксируют? А толпа, скандирующая, как я теперь слышу, «Ум! Ум!» (что можно перевести как «Нас быть не должно! Нас быть не должно!»), всё ближе и ближе. Я держу опалённые буковки между пальцами.
– Ум. (Ума, привет, мы за тобой.) – говорит бас, госгвардеец постарше.
– Ум. (Здрасте, дядя Уму.) – спокойно говорит Ума.
Чувствую себя так, словно я в каком-то старом «мыльном» сериале для домохозяек: все друг другу родственники или бывшие.
Госгвардеец-бас говорит Уме:
– Ум. Ум. Ум. (Они уже совсем близко, а их главные уже в блюдце, у ядерного пульта, идут переговоры, власти надеются, что смогут договориться как с мятежниками, так и с коммерсами. Я обещал твоей матери доставить тебя к ней живой и невредимой. У нас очень мало времени, пошли.)
– Ум? (И куда мы пойдём, если они так близко?) – спрашивает Ума.
– Ум. (Здесь недалеко вход в бункер, мы прикроем.) – отвечает тот, кого Ума только что назвала дядей Уму. Этот Уму берёт её за руку, а Ума (о чудо!) берёт за руку меня. Да так хорошо берёт, крепко. Умочка, пожалуйста, не отпускай меня, даже если нам совсем немного осталось. Однако я так и не понимаю, преступник я сейчас или нет? Задержан или арестован?
И вот ответ на мои вопросы: госгвардеец помоложе застёгивает на мне электронные браслеты.
– Ум. (Да отстегните вы его, он мне помогал, только он сможет рассказать всё про Торгаша и о том, чем они занимались.) – просит за меня Ума.
Я закипаю:
– Ум! Ум! Ум… (Ничего я госгвардейцам не буду рассказывать! Про Торгаша и о том, чем мы занимались, тем более не буду! Можете сразу меня заморозить и расколоть...)
– Ум. (Размечтался.) – ухмыляется баритон.
– Ум. (Расскажешь, расскажешь, только это уже неважно, вы были последними, больше опасности возвращения подлинной культуры нет. А эти не в счёт.) – говорит дядя Уму и кивает на «зафиксированного» Умо.
– Ум! Ум. (Возвращению культуры быть! Более того, нас спасёт одно старое русское, можно сказать, кодовое слово.) – возражает Ума, причём о кодовом слове она умкает полушёпотом.
– Ум? (Какое ещё слово?) – спрашивает, нахмурившись, дядя Уму.
На улице что-то громыхает с новой силой, свист, вой толпы.
– Ум. (Давайте, ведите нас, куда вы там решили, безопасными путями.) – фактически приказывает старшим по званию моя замечательная Ума.
– Ум. (Полегче, лейтенант Ума.) – возмущается дядя майор Уму.
– Ум. (Это вы полегче, коллеги, а то расскажу маме, как вы тут тормозили.)
– Ум. (Правда, товарищ майор, надо идти.) – говорит второй госгвардеец.
– Ум. (Надо так надо, пошли.) – соглашается товарищ майор.
Уму защёлкивает Уму в наручники, и мы двигаемся к выходу. Я смотрю на Уму, Ума смотрит на меня. Кажется, я ей всё-таки приятен. А что, разница в возрасте, особенно когда мужчина старше, это красиво... Жаль, что всё закончилось вот так. А то я бы пригласил её на свидание, потом на второе и третье… Прости, Ума, видимо, не в этой жизни.
Тем временем нас с Умой отконвоировали к разбитому окну. Майор кивает второму госгвардейцу, и тот высовывается в окно, очевидно, с целью разведать обстановку, затем он оборачивается на нас, в глазах полицая я вижу искреннее удивление, если не сказать растерянность.
– Ум. (Короче, их много, но я вижу их спины, они уходят.) – умкает в полный голос обладатель баритона.
И действительно уже пара минут, как шум толпы идёт на убыль.
– Ум… (Неужели у наших получилось их отогнать...) – задумчиво говорит Умин дядя.
– Ум. (Боюсь, что наши здесь ни при чём, я их вообще не вижу.) – говорит второй госгвардеец, которым, как я вижу, всё больше овладевает чувство растерянности.
– Ум? (А что ещё видишь, кроме спин?) – спрашивает Ума. Кажется, в её умной голове зреет какой-то план.
– Ум. (Да что вижу… покрышки горят, много чёрного дыма, людей поблизости нет, все идут… даже не идут, а бегут в сторону выезда из города.)
– Ум? (К блюдцу?) – спрашивает майор Уму.
– Ум. (Доигрались.) – говорит Ума.
– Ум… (Неужели взорвут всё-таки…) – растерянно произносит товарищ майор.
– Ум. Ум. (Да хватит уже реплики друг другу кидать. Умом, держите крепче то, что мы нашли, и бежим.) – говорит Ума, занося ногу над чёрно-коричневым расплавленным пластиковым подоконником.
– Ум. (Что это вы там нашли?) – спрашивает дядя, направляясь вслед за Умой.
– Ум? (Это может нас спасти?) – дрожащим голосом спрашивает госгвардеец помладше. Мне кажется, он даже несколько уменьшился в росте. Бедный.
А я, кажется, начинаю искренне верить в то, что мы можем предотвратить новое атомное потрясение. Мы собьём потенциальных взрывников с толку этим обгорелым словом «любовр». Господи, если ты ещё где-то там есть и дашь нам победить, то я, честное слово, признаюсь Уме в своих чувствах. Боже, ты же и сам видишь, как красиво она бежит…
Да, мы все бежим. Ума впереди, мы, мужчины, следуем за ней. Она бежит по направлению к блюдцу, к этому некогда тайному центру, откуда можно привести в действие ядерную бомбу или бомбы. Моя задача – не выпустить из руки, точнее из пальцев Слово. «Третья сторона» точно будет сбита с толку этим словом, дезориентирована. «Любовр» (не забыть бы букву «р» в мягкий знак перевернуть) – это то, что может вернуть к адекватному восприятию жизни даже мятежников-словофилов, настолько разочаровавшихся в мире людей. Главное, чтобы нас не опередили представители другой стороны, новые продавцы слов – не идейные, как мы с Торгашом, а именно продавцы, готовые на всё ради наживы и власти. Как по мне, так пусть лучше уж апокалипсис случится, чем власть достанется новым торгашам. Вот такие противоречивые мысли на полном ходу.
Мы всё бежим. Не знаю, как остальные мои товарищи по кроссу, а я начинаю выдыхаться. Да ещё и пеплом успел надышаться. Но я не остановлюсь, я не умру, потому что надеюсь и люблю… нет, потому что люблю и надеюсь. Я не умру, Ума, ты слышишь? Обещаю тебе, дорогая, даю слово словофила…
Что за… я ослеплён и оглушён. Мне кажется, я видел поднимающийся в небо… огромный ядерный гриб. Становится жарко… земля дрожит, что это, взрывная волна?

На этот раз голос перестаёт звучать в вашей голове просто без какого-либо противного звука.

P.S.

Вы сидите за компьютером, никого не трогаете, листаете ленту в социальной сети. Дзынь! Это старый добрый «Майл» извещает вас о новом письме. «Очередная реклама», – думаете вы, нехотя переходите на вкладку «Входящие» и видите новое письмо с незнакомого адреса.

Тема: тем, кто дошёл до конца
От кого: Некто ottuda [собака] deadmail [точка] pw
Кому: предкам из XXI века

Undated

Привет вам, дорогие предки. Привет вам отсюда, из лучшего из миров. Миров-то много, но лучшим назвать можно только один. Тот, в котором я сейчас нахожусь. Жаль, что я не могу вам про этот мир толком что-то рассказать. Не положено тем, кто пока что примагничен к Земле, знать о том, насколько здесь хорошо. Но вы, конечно, догадываетесь, что лучший мир есть и попадают в него только те, кто хорошенько настрадался в своей земной ипостаси. Однако это не совсем так… впрочем, обойдёмся без уточнений, а то письмо не пройдёт здешнюю цензуру. Да и не об этом я хотел бы вам сказать в своём последнем сообщении вашему миру. Да, это моё сообщение – последнее. Разрешили отправить. Кто разрешил? Не могу сказать – не имею права.

Так вот. О чём я хотел сказать. Да, не успели мы с Умой спасти Мир, но спокойно, как поётся в одной песне из примерно вашего времени, не надо кричать. Я здесь, будучи в статусе почему-то невинной жертвы Последней ядерной войны на Земле, приведшей к окончательному уничтожению всего живого, узнал одну замечательную вещь, которой мне (после долгих мучительных переговоров) разрешили поделиться с вами. Так что на следующую фразу обратите особое внимание.

Итак:
Никакой. Предопределённости. Нет. Будущее. Многовариантно. Вы. Всё. Ещё. Можете. Исправить.

Вот так. На Земле я всё не мог понять сам и объяснить вам, зачем у меня появились желание и способность пообщаться с вами сквозь время и пространство. А вот как раз затем, чтобы рассказать в режиме реального времени о том, что происходило в последние дни существования всего живого на Земле. НО. Будущего, в котором жили я, Торгаш, Ума и все остальные, может и не быть. Попытайтесь это понять. И меня может не быть. Но я согласен на небытие ради того, чтобы всё живое на Земле существовало (цвело и пахло, развивалось и творило) как можно дольше. Не надо аплодисментов, это я так.

Прощайте. Всегда ваш, существовавший, существующий и ещё никогда не существовавший Умом.
P.S. Меня тут перед тем, как пустить в лучший из миров, спросили (кто именно спросил, не могу сказать), всё ли я понял о жизни на Земле. Странный вопрос, согласитесь. Я немного подумал и ответил, что понял всё, кроме одного: что же всё-таки было трипом, а что происходило на самом деле. Тот, кто со мной общался, ухмыльнулся, отвернулся, почесал бороду и молча открыл мне ворота в лучший из миров.

2017 г., Оренбург, лето-осень

Горынин Антон

Антон Валерьевич Горынин родился в 1986 году в Оренбурге. Окончил Оренбургский государственный педагогический университет. Драматург, прозаик. Победитель регионального литературного конкурса «Оренбургский край. XXI век – 2015» в номинации «Новые имена». Лучший прозаик по итогам Межрегионального семинара-совещания молодых писателей «Мы выросли в России – 2016». Лирическая комедия «Серая пьеса» вошла в электронный «Дайджест лучших пьес России» (2017).
Лауреат региональной литературной премии имени П.И. Рычкова (2020), лауреат областной литературной премии имени С.Т. Аксакова (2020). Живёт в Оренбурге.

Другие материалы в этой категории: « Капитанская дочка Дед »