Наша гостиная (158)

В Сербии его имя известно всем знатокам изящной словесности. Несмотря на то, что в Европе, да и на балканских просторах всё больше пишут белым стихом, верлибром, в Сербии ещё есть авторы, которые предпочитают писать регулярным стихом. Один из них – В. Ягличич.

Перевод Аллы Козыревой
            (Москва)

ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Мне много признанья дали,
гонялся успех за мною.
Но только к чему медали?
Слеза ребенка ценою.

Да, песни мои распевали,
но в мире так много гноя.
Застенки спрячешь едва ли,
застолье убийц чумное.

У власти они не в опале,
оплатят им пир кровавый.
Болею я не о славе.
Тем более славе личной.
Болею я о провале,
он общий, он наш, привычный.

1. НЕСКОЛЬКО СЛОВ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Это было потрясающее, незабываемое время. Страна находилась на перепутье эпох. Все, абсолютно все ждали перемен. Вот сейчас, вот ещё немного – и начнётся такое! Такое!! Какое такое? А шут его знает, но обязательно начнётся. Не может не начаться. Иначе зачем все эти перестройки, реформы, переделы, ускорения, хозрасчёты? Страна бурлила в ожидании. Миллионы граждан Союза наконец-то (по крайней мере, так им казалось) слились в единый гражданский поток. Хотя, пожалуй, это был поток не сжатых в единый громящий кулак коммунистов и беспартийных, рабочих, крестьян и интеллигенции, это был общий клуб дисциплинированных телезрителей, добровольно и добросовестно наблюдающих за потрясающими по драматизму событиями съезда народных депутатов.

                      ***
Судьбы моей суровый матерьял
С заплатами соломенного цвета…
О, знать бы, кто меня на прочность проверял,
И сна лишал, и не давал ответа.

Водил смотреть, как через край стрехи
Снопы лучей швыряет солнце в окна,
Как зноя летнего тягучие волокна
Качают острых тополей верхи.

Тишина до звона в ушах. Один в доме, не считая Сусанны. И ещё есть главный хозяин – большой чёрный кот. Сусанну я накормил гречкой. Маленькая, как мышонок. И суетливая. Спит в своём номере, видит детские сны. Она пишет для детей. Такие сны ей необходимы. Вся наша проза – это подсмотренный сон. Директор писательского дома сказала, что писатели всегда интересуются, кто до них занимал апартаменты. Боятся чужих снов. Боятся плагиата, который непрошено может втиснуться в их творения. Мне ничего не страшно. Завтра приедет сюда много писателей из разных стран. Будут писать наперегонки. Будут завидовать друг другу. Возможно, и меня вовлекут в этот общий психоз. Но я не поддамся. Я решил больше не писать. К чему все наши выдумки или, того хуже, копирование реальности? Разве недостаточно фотографий? Их сейчас только ленивый не делает. Автоматическая наводка, фото на экранах компьютеров. А выдумка? Да за неё надо преследовать по закону. Это ведь ложные показания. Собрать всех выдумщиков и отправить в ссылку. В Одессу. Как Александра Сергеевича. Там их так засмеют, что станут на Магадан проситься.

                    ***
                                                Марии Серовой

Холодом дышит город. Ночь. Ледоход.
Ледяной ветер гонит холодные глыбы.
Они сберегли пианино в немыслимый голод-год,
в блокаду не жгли картины, а вы смогли бы?
Они не отдали дома, друга-ворога, серый камень
которого уходит по колена в Неву.
Правда, сожгли Гёте и Шиллера своими руками,
чего простить не могу,  но понять могу.
И вот на этом стуле с зелёным войлоком
крутится девочка, долбит-мучает Генделя.
Её судьба – под аркой этого дворика,
и уже неизвестно, было ль всё это
иль ничего и не было…

Иркутский рынок

Моему Иркутску
Моему Байкалу
Ушедшим любимым
Живым друзьям

Рынок, гордая стать,
Распрями-ка спину!
Я пришла к тебе – мать –
За куском для сына.

Идёт человек...

Он где-то в придуманных странах всё бродит и бродит,
И ищет, и пробует жить то взахлёб, то потише.
И кажется птице, парящей над ним и взлетающей выше,
Что путь его строго линеен и небу угоден.

Но, путаясь в днях, лишних праздниках, женщинах, верах,
Идёт человек за себя, за отца и за брата,
Цепляя закаты широким подолом утраты,
Идёт и идёт, и души не находит в примерах.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ В. РАСПУТИНА С В. КУРБАТОВЫМ

Опять оправдываюсь. Как же! Печатать свою переписку при жизни! Без предисловия не обойдёшься. Надо объясниться. Хотя нечаянно открыл со школьной поры не попадавшегося на глаза лермонтовского «Героя нашего времени» и только хмыкнул. Вот и Михаил Юрьевич оправдывался: «Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий». А душа всё равно просит оправдания. Да ведь первоначально книжки-то и рождаются не для «читателей», а чтобы самому в себе и в прошедшем оглядеться. Тем более, когда оборачиваешься на свою переписку с ушедшими художниками, как вот я сейчас на переписку с Валентином Григорьевичем Распутиным. А только уж гляжу смелее, чем несколько лет назад при публикации переписки с Виктором Петровичем Астафьевым («Крест бесконечный») и с Александром Михайловичем Борщаговским («Уходящие острова»).