• Главная

Из юности

Оцените материал
(0 голосов)

Мы работали во вторую смену на быткорпусе ударной комсомольской домны №2. Нас было четверо: Боря Лисичкин, Верочка Майнэ, крановщица башенного крана Клава и автор этих строк.
Верочка – миловидная девчонка с наивным доверчивым взглядом, привыкшая, видно, с детства к маменькиной любви и ласке. Ни в одном человеке не умела видеть она ни зла, ни недоброжелательности. Чуть похвалишь её, даже в шутку, вся засияет.

Сейчас Верочка привыкла, а раньше боялась подступаться к крану. Подают ей груз, она отбежит подальше и, пугливо трепыхая ладошками, кричит: «Майнэ, майнэ!» Это жеманное, смешное «майнэ» вместо «майна» и пристало к ней прозвищем.
У нас было задание: смонтировать лестничные марши в двух подъездах и переставить подмости от наружной стены, выведенной уже на отметку четвёртого этажа, к средней капиталке, расставив по ним поддоны с кирпичом. Называлось это – приготовить фронт работы для первой смены. Тогда утром бригаде остаётся поднять лишь раствор и сразу начать кладку.
С неделю шли майские дожди, перемежаемые сиянием солнца. Трава лезла отовсюду, откуда бы ей сроду не расти – из-под промасленных шпал путей, из кучи сдвинутого кирпичного боя, межскладских конструкций. Аромат и свежесть послегрозового воздуха пробивался и сюда сквозь заводской газ. Небо, золотистое на заходе, выше бледнело и становилось влажно-льдистым, зеленоватым над нашими головами.
Здания старых цехов не давили своей прокопчённой мрачностью, стояли омытые, грозно-величавые в покое вечера, окутанные закатом, клубами пара и дыма. По переходам вокруг корпуса новой домны невозмутимо прохаживались маленькие на своей высоте монтажники-верхолазы. Оттуда доносилось позвякивание металла, звёздным дождем летели сверху искры сварки. Выведенные по её корпусу большими буквами слова: «Даёшь комсомольскую №2!» – воспринимались особенно возбуждающе.
Работали мы дружно, в молчаливом согласии торопились выполнить задание раньше времени. Тут была своя, другая причина.
Наш Западный посёлок, где жили строители, стоит немного в стороне от города. Застроена пока одна только улица, и расположились на ней почти сплошь молодёжные общежития. Легко было представить, как все эти монтажники, арматурщики, штукатуры, каменщики, приодетые во всё лучшее, что у них имелось из нарядов, высыпали сейчас на улицу и пёстрым потоком движутся в одном направлении, вниз, к парку, к летней эстраде в нём. Всё ново и молодо в этом посёлке: люди, здания, деревца вдоль асфальта. В воздухе стоит сплошной говор, смех, слышатся гитарные бренчанья, переборы гармошек. Внизу, в тополиной роще, приспособленной под парк, в киосках продают газводу, мороженое, на летней эстраде скоро начнётся кино, концерт или танцы. Что говорить, нам тоже хотелось попасть туда, хотя бы к концу гулянья.
Я цеплял крюками стропов подмости у наружной стены. Боря с Верочкой принимали их, устанавливая по месту, вдоль внутренней капиталки. Когда они не справлялись, подбегал помочь им. Клава тоже поняла наш настрой: почти непрерывно гудели все три мотора её крана. Она одновременно двигалась по рельсам, делала поворот стрелой, поднимая или опуская груз.
Как бы мы ни были увлечены работой, недвижный и потому неощутимый майский воздух не давал покоя. Хоть надсадно шумело в металлических трубах, подающих дутьё в чрево старой домны, вскрикивали маневровые паровозы с раскалённым чугуном в ковшах, и пахло горячим металлом и угольной гарью, ничто не могло заслонить покоя вечера, его уходящего меркнущего сияния. Потерянно в просторе неба блеснула первая звезда. Далёким голубым мерцанием она как бы посылала сквозь наносимый с коксохима чёрный дым настойчивый, таинственный привет земле.
Было слегка тревожно на душе от того, что этот вечер, как чудо или счастье, касаясь тебя, проходит мимо, неуловимо ускользает. И больше уже никогда не вернётся, не повторится.
Боря, как всегда, работал с шутками.
– Клава, майнэ! – дразня Верочку, кричал он.
– Хватит насмехаться, Борис, – просила Верочка, – теперь так не говорю.
Но через некоторое время Лисичкин снова покрикивал:
– Майнэ помалу! Майнэ помалу!
– Не буду с тобой работать, – Верочка отходила в сторону. Но обижалась она недолго.
Посмеиваясь над шутками Бори, я не переставал чувствовать неспокойно-счастливую маету на душе. Томительно тянулось время.
Вдруг будто слабым дуновением с танцплощадки нашего городка занесло сюда отрывок музыки, и сразу же его поглотил шум завода. В этот коротком отрывке угадался ритм весёлого фокстрота: «На меня ты, Чико, Чико, посмотри-ка...»
– Танцы начались! – удивилась Верочка и развела, как лунатик, руки в стороны, заперебирала ногами по настилу подмостей.
– Ох, ёк-макарёк, – одёрнул её Боря, – открой глаза-то, сейчас тебе Клава кирпич на голову поставит!
Над Верочкой как раз опускался захват. Клава, увёртываясь с захватом от Верочкиного кружения, не рассердилась, даже понимающе улыбнулась там, на верхотуре, за стеклом своей кабины.
Наступили сумерки. Мы включили прожектора (их всего было два) и направили свет на капиталку. Боре с Верочкой он нужнее, а мне нетрудно зацепить петли подмостей и в темноте.
Клава тоже включила свои, но тот, что висел на конце стрелы, зажёгся и сразу погас. Перегорела, видно, лампочка. Чтобы заменить её, надо смайновать стрелу до земли – времени с час уйдёт. И мы все согласились доработать смену без этого света.
Я прыгал с одних подмостей на другие, забирал захватом поддоны с кирпичом, чтобы затем свободный столик отправить к Боре с Верочкой, а завораживающий ритм фокстрота неотвязно звучал в голове, разжигая ещё большее чувство беспокойства.
Причина его, в общем-то, была мне известна, но только я не хотел признаться в этом даже себе. В молодости мы ведь страшно самолюбивы.
Всё очарование этого вечера было, конечно же, каким-то образом связано с той девушкой, о которой думаю почти постоянно. Будто мы всё видим и воспринимаем с ней вместе.
Она работает наладчицей автоматики на новой домне. Сейчас между нами очередная размолвка, но в такой вечер не хочется в это верить, и кажется, что ничего плохого не произошло. Я всё время представляю её в комнате девичьего общежития: подруги ушли со своими парнями, а она тоже поняла вздорность нашего разлада (нет, сейчас невозможно не понять и не простить) и ждёт, когда я вернусь с работы, и мы успеем ещё посидеть на скамеечке в парке.
Но как только заиграл фокстрот, словно бесёнок подтолкнул меня в бок и стал нашёптывать: конечно, усидит она тебе дома. И вот я уже вижу её в тесном кругу танцплощадки. Во тьму неба, за вершины серебристых в электрическом свете тополей взмывает поющая медь оркестра, кружатся пары, мелькают чуткие к музыке её ноги, улавливая малейшие такты партнёра.
Мы встречаемся уже год, но ни одного дня с тех пор я ещё не знал покоя. Меня постоянно гложет мысль, что я мало достиг в жизни и ничего для неё не значу. А о ней пишут статьи в городской газете, фотография её, сделанная так художественно, что хоть сейчас помещай на обложку журнала «Работница», красуется в парке среди передовиков труда. Поэтому мне всё время кажется, что она тайно мечтает о ровне себе, ждёт встречи с сильным и смелым парнем, например, монтажником-верхолазом. Многие наши девчата были от них без ума, так окружала их слава смелых, отважных ребят. Из-за моей скрытой ревности у нас и случаются ссоры.
В ссоре она больше молчит и с недоумением смотрит мне в глаза, как бы говоря: «Глупый ты, глупый». Затем поднимается и молча идёт к общежитию. Я смотрю ей вслед и жду: вот сейчас собьётся её чёткий шаг, сникнет в раскаянье гордая стать, и она обернётся, взглянет повинно. И с трудом сдерживаю себя, чтобы не побежать вдогонку просить примирения.
Мы часто ходим с ней на танцы. Но если её приглашает другой кавалер, так громко и надсадно у самого виска звучит тогда оркестр. В глазах мельтешат лица, но я вижу только её. Меня бесит её улыбка, которой время от времени одаривает она своего партнёра. Хочу в отместку пригласить какую-нибудь девушку, но сейчас они все неинтересны.
Умолкает вальс, и я замечаю, как она покидает того парня, пробирается сквозь толпу ко мне.
– О чём ты тут так задумался? – спрашивает она, совсем-совсем невинно улыбаясь.
Но какая интонация, какая мелодия в голосе! Вроде не говорит, а выпевает слова и лёгким нажатием руки на моё плечо требует ответа. «Ага, – злорадствую я и чувствую, как отрадное успокоение разливается по всему телу, – значит, и тебе несладко, и ты играла...»
...Наша работа близилась к концу. Боря с Верочкой освободили захват, и Клава приподняла его. Я же пошёл по наружной стене. В другом конце здания мне нужно было подцепить ещё один поддон. Пошёл по стене, так как не захотел на том конце взбираться на другие подмости. Не раз ходили мы так и раньше, грубо нарушая правила безопасной работы.
Где-то в конце пути я почувствовал позади себя бесшумное движение. Обернулся – ко мне вплотную приближался захват. В темноте (свет-то на стреле не горел) Клава видеть меня не могла и, значит, не остановится. Как быстро в опасности работают мысли! Захват был от меня менее чем в полуметре, продолжал двигаться, и в какие-то доли секунды я прикидывал, как спастись.
Кричать Клаве – бесполезно: даже если она сразу отреагирует, стрела в своём повороте проделает по инерции не меньше метра. Убежать вперёд или назад – не успею. Захват шёл поперёк моего пути и тем или другим краем заденет меня. Если пригнусь и даже упаду на стену – его нижние кромки стащат за одежду. Был ещё один выход – ухватиться и повиснуть на захвате. Но в мокрых рукавицах не удержусь, соскользну.
Мельком глянул вниз, в пропасть, и всё во мне похолодело от ужаса.
В это время захват ударил мне в спину, и (деваться уже некуда) я сам, чтобы не лететь кувырком, слегка оттолкнулся ногами от стены и полетел вниз на склады стройматериалов.
В первый миг меня охватил животный страх: жизнь оборвалась. В следующий – пришло отчаянное безразличие: всё равно уж теперь. Как только встречный воздух парусом вздул куртку за спиной, я невольно глубоко вздохнул, и этот вдох вылетел из груди пронзительным заячьим криком.
После я удивился, как много смог вместить тот, следующий миг – отрешённости и безнадёжности. Вспомнилось и самое дорогое, значительное, и даже смешное. Так отметил, что поддон, за которым шёл, я уже никогда не зацеплю. Увиделась она в танце. И это горькое: пусть уж теперь... Представил, как завтра утром мать с отцом ещё будут справлять по дому свои нехитрые сельские хлопоты, не ведая, что по проводам к ним спешит страшная весть. Всё это мелькнуло мгновенно, будто ворохнулись стекляшки в калейдоскопе.
И всё-таки инстинкт заставлял меня сопротивляться смерти. Я старался выровнять тело так, чтобы упасть на ноги.
Спасла меня куча земли в конце крановых путей. (Так в то время почему-то оборудовались тупики). Её рыхлый откос и смягчил удар.
С минуту я сидел неподвижно, не веря, что жив, и ничего не ощущая. Вдруг перед глазами появилось белое пятно, в котором затем различил лицо Клавы. Ещё подумал, что и она прыгнула вслед за мной из кабины, иначе как можно так быстро соскочить с крана.
Прибежали перепуганные Боря с Верочкой. Все трое возбуждённо говорили, но я не разбирал их слов. Чего они так переполошились? Наверно, я получил какое-то увечье и не догадываюсь об этом вгорячах.
– ...скорую, Вера, звони в скорую! – наконец разобрал я Борины слова.
– Зачем? – говорю и попробовал подняться.
Мне бросились помочь, и я встал на деревянные, совсем не свои ноги. Поддерживаемый Клавой и Борей, пошёл как на ходулях, задевая сапогами кочки. Всё ждал: вот тело пронзит боль. Нет, даже признаков её не было.
Пока шли, я уже нервно посмеивался, вспоминая свой нелепый полёт, как ребёнок, радуясь, что въявь вижу весь как бы вновь воскресший для меня мир.
Скорая вместе с Верочкой догнала нас на трамвайной остановке. Я отказался ехать в больницу. Даже сделал перед женщиной в белом халате несколько гимнастических движений: резко прогнулся в спине, с силой топнул ногами, чтобы доказать, что цел и невредим.
В комнате общежития, не зажигая света, лёг в койку и сразу же почувствовал боль в спине. Ломило в позвоночнике. Долго ворочался, надеясь, что в каком-то положении боль пройдёт. Походил по комнате, сел за стол. Ломота уменьшилась. Сидел и смотрел на утихающий посёлок.
Вдруг в девичьем общежитии напротив, в комнате, где она жила с девчатами, зажёгся свет, и её силуэт чётко обозначился на белой занавеске окна. «Всё верно, – хлынули в голову мысли, – была на танцах...»
Она походила по комнате, потом склонилась над койкой, приготовила постель. Будто дразня меня, стала в профиль и движением тонких рук сняла через голову платье. Снова заломила руки и, выпятив высокую под сорочкой грудь, освободила заколки; волосы тяжело упали ей на спину. Вскинула лицо, о чём-то мечтательно задумалась или вспомнила приятное. Скоро профиль исчез и погас свет. «Ну, милая, – мрачно подумал я, – меня смерть в когтях держала, а ты в это время... Такое не прощается. Ногой не ступлю к твоему общежитию».
Утром ребята собирались на работу, а я сквозь дремоту прикидывал: боль не усилилась, за день, возможно, совсем пройдёт, и вечером, как ни в чём не бывало, выйду на смену.
Постучали в дверь, и она шумно распахнулась – к нам без конца заходили ребята из соседних комнат. Но тут стало тихо, и кто-то летучим шагом прошёл к моей койке. Открыл глаза – она наклонилась и пристально, в упор смотрит в лицо. Ребята в первую же минуту убрались из комнаты. У меня всё смешалось в голове. Я чувствовал, как расплывается, сияет моё лицо, и вроде ещё жила где-то в глубине вчерашняя обида. Но руки сами потянулись к ней, усадили рядом.
– Где болит?– она быстрыми, осторожными касаниями ощупала плечи, ноги под одеялом.
– Нигде, спина немножко...
– Сейчас врача вызову.
– Что ты, что ты! – испугался я и подумал: кто же ей сказал, Верочка Майнэ? Не дай бог растрезвонит!
– Ох, герой, герой! – вздохнула она и зарылась лицом в простыню. – Перепугал ты меня...
Я дотронулся до её волос на затылке, и меня вскинуло, понесло сильной плавной волной, под сомкнутыми веками зажгло влагой. А недавняя обида подтолкнула как бы ненароком:
– Вчера на танцах была?
– Да, думала, тебя увижу.
Ещё горячее стало под веками.
– Тебе же на работу, иди! – слегка толкнул я её: мне не хотелось, чтобы она видела мои мокрые глаза. Не подымаясь, она качнула головой:
– Подождёт работа. С ней-то ничего не случится...
...За ночь я, наверно, не оправился от вчерашних волнений, поэтому ненадолго засыпал. Открою глаза – она уже без куртки запросто, по-хозяйски прибирается в комнате. Пол вымыт, на столе ничего лишнего. Смотрю на неё и терзаюсь стыдом за ту чепуху, надумки, что многие дни лезли в голову. А она обернётся, издали пошлёт улыбкой свою женскую надёжность, успокоение.
Дня три я ходил с огромными, несужающимися зрачками. И редко заглядывал в зеркало: неприятно было видеть как бы застывший в глазах ужас.
Но удивительно, стройка не отпугнула меня, сбросив с высоты четвёртого этажа. Я до сих пор не представляю иной для себя работы и опять лазаю везде без всяких предосторожностей.
Дома же опять всё не так просто. Появились дети, и её забота и нежность как бы перешли к ним. А ты вроде в тени, в забытьи. Иной раз даже тоска прижмёт. Заберёшься куда-нибудь на верхотуру, и настигнет вдруг блажная мысль: загудеть бы, что ли, как в тот вечер. Только это самое... не насмерть. Чтобы увидеть её прежнюю, этот наполненный трепетом взгляд.

Фролов Сергей

Сергей Васильевич Фролов родился в 1936 году в селе Несмеяновка Куйбышевской (ныне Самарской) области. Окончил строительный техникум, работал по комсомольской путёвке на стройках области. Прозаик, член Союза писателей России, лауреат областной премии им. С.Т. Аксакова (1991), автор книг «Земля детей твоих», «Не поле перейти». Публиковался в альманахе «Каменный пояс»,  журналах «Урал», «Москва», областных сборниках прозы и поэзии.
Проживал в Гае. Умер 24 мая 2020 года.

Другие материалы в этой категории: « Радужный кузнечик Крест »