• Главная

«Где дух любви непреходящ...» Стихи

Оцените материал
(0 голосов)

               * * *

Наш быт то смирен, то свиреп.

На нём построен наш союз

Из вдохновений и потреб,

Из упований и обуз,

Из сокращений и длиннот;

То невзначай, то нарочит.

О, дайте, дайте чистых нот!

Пусть этот мир звучит, звучит!

Мы, кто в исканьях, кто в тщете,

Его озвучим: кто о чём;

Наносим воду в решете,

А после в ступе потолчём.

Потом, отбросив сор и вздор,

В глаза друг другу поглядим.

И я скажу, что этот взор

В душе моей неизгладим!

За наши ноты невпопад

Пусть нас нелепыми сочтут,

Пусть перед нами листопад

Слагает листья там и тут.

Сурьмой грачиной перевит,

Роняя лёгкое перо,

Пусть нас захватит этот вид

И вдохновенно, и остро.

Течёт река наискосок,

И знак горы далёк и гол,

И тополь ярок и высок,

Как восклицательный глагол.

Восславим краски поскорей!

Долой еду, долой кровать!

О, дайте, дайте акварель!

Я стану чувства рисовать!

Чтобы картиной становясь,

Хранил пейзаж осенних чащ

С душой моей взаимосвязь,

Где дух любви непреходящ.

Жил да был

Много помню я в жизни, но,

             кажется, больше забыл.

Чтобы жизнь описать, нужно

   многое вспомнить, быть может,

Или просто начать, ну хотя бы

            вот так: «Жил да был…»

Нужно просто начать, а

    дальнейшему память поможет.

И припомню пустырь, и в былое  

                      потянется нить –

К затерявшимся в детстве

        весёлым весенним истокам.

Чтобы жизнь описать, нужно

               просто исток оживить,

Ну а повесть за ним побежит,

                 как река, самотёком.

Здесь и речка была, да в ручей

                     превратилась она,

И, утратив пустырь, незаметно

                   сошла на задворки.

Всё, как в жизни, – сгодится и

          мель, коль ушла глубина,

Где звучали и жили весёлые

                           скороговорки.

И потянется дальше рассказ:

                      «Это было давно,

В пору старости чьей-то, что

       нашу напутствует юность…»

В этой жизни минувшее с

                 будущим сопряжено,

Словно выдох и вдох – их

   разрозненность и совокупность.

Был когда-то пустырь у реки,

                       а теперь его нет.

Вместо речки ручей с бытовыми

                       отходами бьётся.

В настоящем былого почти не

                       осталось примет,

Разве, этот ручей неуступчивый

                              и остаётся…

Здесь непрочная нить превращается

                     просто в пунктир –

Это птицы летят, направляя

                      крылатые взмахи

На намеченный где-то за

                  крышами ориентир.

Может, в юность?.. И тесным

           становится ворот рубахи.

Наша молодость нам до

                 скончания века дана.

И доколе мы помним о ней,

                никуда нам не деться

От её голосов и шагов…

                          Это снова она!

И до боли от юного чувства

                     колотится сердце!

Может, это любовь?  Эко,

                память, тебя понесло!

Ты запнулась о смутное чувство

                        и зыбкое слово.

Написал: «Жил да был…» – и

            столкнулось моё ремесло

С непосильной задачей, к

          которой совсем не готово.

Будто в каждое слово вселились

                       подвох и подлог,

И строки написать не хватило

                       безделицы дара.

Ну а если не жизнь, так хотя б

                         эпизод, уголок,

Тот, что память хранит

               наподобие резервуара.

Быль забытых уже и ещё не

                      написанных глав,

Где заветы былого и будущего

                                отголоски;

Там, где бытность моя устремлялась

                   в дорогу стремглав,

А теперь ковыляет едва ли не

                        по-стариковски.

«Жил да был» – это вовсе не

         значит, что жил не тужил,

Ведь погибли пустырь и река.

                    Это было когда-то.

А теперь здесь асфальт и дома,

                    и старик-старожил

На нездешние нивы прищурился

                           подслеповато.

Или, может, увидел и понял

                       минувшего суть,

А она под конец распахнулась

                      внезапно и ново…

Чтобы жизнь описать, нужно

             прошлого силу вернуть,

Где пустырь и река – начинания

                            первооснова.

И припомнить забытое тоже

                        хватило бы сил!

Словно жизнь описать, не

             бывает сложнее задачи.

Или просто начать, ну хотя бы 

         вот так: «Жил да был…» –

Всё, как в жизни, – задумал

           одно, а сложилось иначе.

* * *

Я не считал тяжёлым груз,

Когда мы строили Союз.

Я точно знаю,  это было.

Висел плакат, на нём – Ильич,

Как раз под ним я клал кирпич.

Я молод был и полон пыла.

И, презирая пессимизм,

Мы созидали коммунизм.

Но откровенье прозвучало,

Что власть Советов – это зло,

Нам крупно с ней не повезло,

И нужно строить жизнь сначала.
Нам доля новая дана,

А с нею – новая страна.

Нет КГБ и нет ГУЛАГа.

Нам перемены суждены,

Где все равны, и все должны…

Начать с нуля, – и это благо!

Ну что же, был бы брошен клич.

И я опять кладу кирпич,

И в будней серой веренице

Бреду до блага своего.

Пока не нажил ничего,

Лишь боль в спине и в пояснице.

А жизнь стремительно течёт,

Но благ пока – наперечёт.

Кто при деньгах, тот и у власти.

А кто не ловок и хитёр,

Не горлохват и горлодёр,

Тому – советы от напасти.

Мол, заработайте трудом

«Лендровер», трёхэтажный дом,

И назовите: «Эльдорадо»,

Где люстры в золоте висят.

А мне уже за пятьдесят…

Ну что же, надо, значит, надо.

* * *

Ну вот полдня уже почти,

Как мы в вагоне взаперти.

Нам жизнь нескучная такая

Дана осёдлости взамен,

Нас каруселью перемен

Вознаграждать предполагая.

Все впечатления новы,

А мы всё дальше от Москвы,

Говоруны и непоседы.

В дороге можно без затей

Бросать поленья новостей

В неугасимый жар беседы.

О, эти дальние края,

Где новизна – ворожея

И жизнерадостная спешка!

Где города и городки,

И новые особняки,

И запустенье – вперемешку…

Но вот почти что день в пути.

От повторений не уйти,

Хоть новизна ещё не тяжка.

Почти, как прежде, хороша

И впечатлениям душа

Открыта, но не нараспашку.

И всё докучней кругозор,

И потускневший разговор

Идёт уже не столь ретиво.

Подзатянулся наш транзит,

И холодком уже сквозит

Растянутая перспектива.

Там и пейзажи - сплошняком,

Но каждый будто бы знаком

И повторяется, как эхо.

Чем отдалённей от Москвы,

Тем основательней – увы! –

Во впечатлениях прореха.

А путь, не унывали чтоб,

Вращает свой калейдоскоп

Не от души, а как подачку.

И нас вагон, без куража,

Уже как будто не спеша

Везёт вразвалку, иль враскачку.

Давно остыл беседы пыл

И быт дорожный притупил,

И впечатленья, и хотенья.

Мир за окном навек знаком,

Как в песне: степь да степь

                                    кругом;

И захолустье, запустенье.

Глубинка, твой печальный вид

В себе былинное хранит,

А с ним – исконное, холопье.

И быт селенья под горой

Воспринимается порой,

Как взгляд усталый исподлобья.

Оно ещё живёт пока,

И там ещё наверняка

Есть избирательная урна.

Свой депутат народный есть

(С таким народу бед не счесть),

И улыбается гламурно.

Но новизна совсем не та,

И ощущений полнота

Не вызывает интереса.

Лишь только степь да глушь

                                    вокруг,

Да монотонный перестук

В ночь уходящего экспресса.

Осенняя страна

А мимо мутной роздыми

Вагонного окна

Качается берёзами

Осенняя страна.

Качается да тянется,

Всё ускоряя бег,

Спешит Россия-странница

Через двадцатый век.

Она брела с потерями

Под шашки и стволы,

Туда, где образ Ленина

Ей виделся из мглы.

Шла красная и белая

Без веры и вины,

«Авророю» простреляна

Аж через три войны.

Путём утрат немереных –

Скорей, скорей, скорей.

Путём надежд потерянных,

Стихов и лагерей,

Морозовых, Матросовых,

Мороза и зерна,

И светлых рощ берёзовых.

И это всё – она.

Изморозь

Эй, рыболов, иди вперёд,

Не будь уныл и хмур!

Настанет миг и в первый лёд

Войдёт звенящий бур!

Ну а пока терпи, иди,

Конец пути вот-вот.

Нас ждёт награда впереди –

Серебряный восход,

Здоровье, бодрость, аппетит

В движеньях и в речах.

Гляди, уж изморозь летит

На солнечных лучах.

Поверь, мы мучились не зря.

Снимай рюкзак, пришли!

А мир цветёт, скрипит, горя

В серебряной пыли!

Лица

Он вспомнил знакомые лица

Тех близких, умерших своих.

Он вспомнил, как чёрные птицы

Текли над могилами их,

Как женщина в траурном пела,

К его прислонившись плечу,

Он вспомнил. Потом неумело

Зажёг и поставил свечу,

Молиться совсем не умея,

Зажёг, чтобы долго без сна

Безмолвно стоять перед нею,

Пока не исчезнет она.

Стоять тяжело и устало

И ждать, отступая во тьму,

Что в бликах огня и металла

Откроется что-то ему…

Совсем не умея молиться,

Увидел вдруг явственно он,

Как смотрят знакомые лица

С покрытых металлом икон.

* * *

Хмель шумел: «Хмельна свобода

                                  в чашах,

Что полны искристого вина.

Если нет свободы в душах ваших,

Ту, что в чашах, выпейте до дна!

Милый друг, возьми свободу в

                                      руки,

Да напрасно душу не тревожь.

Пей вино, и скоро правды муки

Перейдут в спасительную ложь.

И печаль, и боли станут глуше,

Будут мысли лёгкими, как сны!

Добрый хмель врачует ложью

                                      души,

Что жестокой правдою больны…»

И когда не будет правде входа,

А для лжи открыта настежь дверь,

Хмель, смеясь, шепнёт: «Близка

                                   свобода.

Но теперь в спасение не верь!»

* * *

Сказал садовник, руки потирая:

«Ты на исходе лета приезжай.

Вон яблоня цветёт, как в

                            кущах рая,

Должно быть, славный будет

                                  урожай!»

И в тех краях я оказался кстати,

И мне кивнул садовник:

                           «Посмотри…

Та яблоня упала на закате

С пустым стволом, прогнившим

                                 изнутри».

Чудит судьба, в житейской ахинее

Определяя сущему места…

Бывает, что цветение пышнее

Там, где под ним таится пустота.

* * *

Есть на земле легенда злая,

Скупой сюжет её таков:

Один титан, добра желая,

Огонь похитил у богов.

Он людям дал его, в итоге

Благой желая им судьбы.

И, обнаружив это, боги

Схватились в ужасе за лбы.

Уже картины их прозрений

Прошли одна другой страшней –

Из выгорающих селений

И инквизиторских огней…

И вот спешит, близка к развязке,

Огня жестокая игра

Сквозь сокрушительные пляски

Гремучих дьяволов ядра…

Ещё гуляет между нами

Легенда о добре и зле,

А Прометей, укравший пламя,

Висит, прикованный к скале.

Ему века в цепях томиться.

Страдать, не ведая того,

За что безжалостная птица

Терзает печень у него.

Две молитвы

Глумился хам, ограбив старика:

«Ты душу, старый, злобою не

                                     мучай,

А я отправлюсь в Божий храм пока,

Чтоб замолить свой грех, на

                        всякий случай».

Старик вздохнул: «Я злобы не таю.

Хочу и я в своей молитве тоже

Просить за душу грешную твою:

«Прости её, Всемилостивый

                                    Боже!»

Был ясным мир, открытый всем

                                    ветрам,

И каждый в нём избрал свою

                                   дорогу…

Через грехи нас путь приводит в

                                       храм,

Через прощенье – приближает к

                                       Богу.

Шадрин Владимир

Владимир Александрович Шадрин родился в 1959 году в Орске, в посёлке Елшанка. Окончил среднюю школу, служил в армии, затем работал на различных предприятиях, сменив множество профессий – каменщика, штукатура, кровельщика, монтёра. Печатался в областной периодике, в еженедельнике «Литературная Россия», участвовал в коллективных сборниках «Радуга в камне», «Отечества родного седые ковыли».
Автор двух поэтических книг: «Поздний гость» (2005) и «Костёр» (2008). Лауреат премии имени Валериана Правдухина альманаха «Гостиный Двор» (2009). Живёт в Орске.

Последнее от Шадрин Владимир

Другие материалы в этой категории: Стихи по кругу »