• Главная

Старухино счастье

Оцените материал
(0 голосов)

В подъезде было сыро, но тепло – под ногами у самого порога красовалась живописная лужа, в которую падали мутноватые капли с плохо побелённого потолка. Крыша протекает.

Рита остановилась, перекладывая из руки в руку два тяжёлых пакета – тонкие ручки врезались в кожу, оставляя там сизо-бордовые вдавленные следы, и ладони вспыхивали болью. Решившись, женщина перешагнула через натёкшее озеро воды и пошла наверх, по заплёванным и немытым ступеням.
Нужная ей квартира стояла распахнутой настежь – на мгновение Рита замерла, разглядывая открытую дверь и сглатывая противный комок, который скользил в горле, не давая нормально вдохнуть. Пакеты тянули руки.
В душе противно тянуло чем-то иным, только таким же тяжким. Шагнув в прохладу и едкое марево запахов, Рита закрыла за собой дверь, поставила пакеты на пол и стянула куртку с плеч. Зашла в комнату.
– Мам?.. – голос мгновенно утонул, поглощённый грудами наваленного хлама, что украшали тесную и неуютную квартирку. На козырёк подоконника с ритмичным стуком рыдали сосульки. В комнате было темно и зябко: все шторы задёрнуты, а форточки распахнуты.
Тишина.
Пробравшись сквозь башни из старых книг с пожелтевшими страницами, стопки истлевающих газет, тарелки с присохшими кусочками пищи и вазы с гниющими цветочными стеблями, Рита, пытаясь не морщить брезгливо нос, подошла к кровати и присела на самый край. Кровать взвизгнула, но лежащее неподвижно белое полное тело и не шелохнулось.
– Мам, – выдохнула Рита, осторожно рукой касаясь плеча, тёплого и шершавого. Тёплого. Самое главное.
Женщина, беззаботно спящая на старенькой продавленной кровати с матрасом, в котором виднелись ржавеющие пружины, вздрогнула от испуга и судорожно обернулась.
– Всё хорошо, мама, – быстро и успокаивающе произнесла Рита, гладя её плечи, но в голосе различимо засквозило отчаяние. – Это я пришла. Дочка. Маргарита.
– Здравствуй, Рита, – отозвалась мать, неуклюже усаживаясь на кровати. Под ней вперемешку были навалены старые вещи и покрывала, одеяла и пледы. Заодно порванные колготки, маленькое кружевное чёрное платьице, блузка с мерцающими в полутьме пайетками...
– Почему опять не одеваешься? – спросила вроде бы сурово Рита, но переживания и тяжёлая неделя на работе дали о себе знать, голос надломился, а глаза мгновенно повлажнели. – Прикройся хоть. Лежишь голой.
Мать непонимающе скользнула по дочери взглядом, но всё же согласно взяла из протянутых рук старенький халат и набросила на собственное обнажённое тело с тёмными старческими пятнышками, что как проказа расползлись по коже. Взгляд был мутным, отрешённым.
– Дверь опять была открыта, – пожурила Рита, скрестив руки и отводя глаза. Мать, кряхтя, усаживалась на кровати, подвязывая халат истрёпанным пояском.
– Нет. Я закрывала.
– Настежь распахнута. Я что, врать тебе буду?
Мама молчала. На подушке, недалеко от её руки устроилась тарелка с колбасными очистками и шкурками помидоров. Тарелка наклонилась, и теперь бледно-розовый сок стекал на наволочку, покрытую жёлтыми пятнами.
– Просыпайся. Сейчас таблетки будем пить.
Поднявшись, Рита пошла на кухню, по дороге захватив пакеты и сумки. Босые ступни прилипали к полу. Сгорбившись, даже не бросила привычного взгляда на большой портрет в потемневшей старинной раме – мама, молодая и суровая, статная, с величественной осанкой и твёрдым взглядом светлых глаз. Тёмные пышные кудри вились, прикрывая высокий белый лоб, тонкие губы чуть приоткрыты, в глазах – сталь…
Внизу подпись – «Лидии Никитичне на добрую память от сотрудников и друзей».
На кухне царил полнейший бедлам – стоило ржавой лампочке под потолком вспыхнуть и начать источать несвежий и грязноватый свет, как Рита остолбенела на пороге, неверяще оглядываясь по сторонам. Тяжёлые пакеты остались в коридоре на засаленном полу – она даже не поняла, когда их ручки выскользнули из ладоней.
Мусор. Грязь. Вонь.
Крошечная кухонька была сплошь завалена хламом разного толка: старая сломанная мебель, растрескавшаяся миска, закопчённые сковороды, пробитые кастрюли, детское бельё, пустые упаковки из-под шампуней, чистящих средств, косметики, старые настенные календари, игральные карты... На Риту с укором смотрела бубновая дама.
Не выдержав, она рванулась обратно. Мать, уже встав с кровати, стояла, чуть покачиваясь, обеими руками держась за металлическую спинку.
– Мам, я неделю назад устроила здесь генеральную уборку! – вспылила Рита, устремляясь вперёд и подхватывая маму под руки, не давая упасть. Щёки пылали гневом. – И что я вижу?! Что ты опять сотворила с квартирой?
Лидия Никитична молчала, глядя исподлобья. Подбородок у неё трясся, по нему ниткой потекла слюна. Устыдившись своего крика, Рита усадила маму обратно на заваленную вещами кровать и, выудив из кармана старый кружевной платок, аккуратно вытерла бледное, покрытое сетью морщин лицо.
– Ладно. Прости. Таблетки...
Таблетки лежали в коробке из-под тепловой пушки, и там, в разномастной чехарде из блистеров и высыпавшихся капсул, покоились стройными рядами бесконечные лекарства. От сердца, от давления, от тахикардии. Для улучшения работы мозга, для сил вставать с кровати.
Для жизни. Или существования?..
Пробежав глазами по пачкам, Рита поняла, что мама опять пила таблетки без разбору: в каких-то ячейках не хватало по пять нужных, какие-то блистеры были почти полными. Значит, опять пьёт не по графику. Это плохо. Опасно.
Страшно.
– Ты неправильно пьёшь лекарства, – с лёгким укором произнесла Рита, выщёлкивая мелкие белые таблетки в руку, сверяясь с длинным перечнем, напечатанным большими буквами и вывешенным прямо над кроватью. Рите с дочерью пришлось печатать список в типографии – большой и глянцевый, он всегда должен быть бабушке подсказкой. Какие таблетки утром, какие капсулы днём, какие блистеры перед сном. Всё по графику.
– Неправда, – упрямо, словно ребёнок, отозвалась мама. – Нормально... пью.
Рита вздохнула и ссыпала таблетки ей в ладонь. Сбегала на кухню, с трудом нашла в немытой посуде более-менее светлый стакан, отмыла его под краном, принесла холодной воды.
– Смотри по списку, пожалуйста, – вновь бессмысленно воззвала Рита. – Это опасно, мам. Я сейчас приберусь, и мы померим давление.
– Не надо... уборки! – мать с трудом подобрала нужное слово, и сморщенное лицо исказилось, словно в испуге. В том году её ударил инсульт, и теперь они с Ритой могли часами пытаться вспомнить, подобрать нужное слово. То, о чём пожилая женщина хотела сказать, но чему никак не могла найти форму в своём повреждённом мозгу.
– Оглядись, – коротко посоветовала Рита и, не оборачиваясь, пошла на кухню.
– Не надо! – грозно крикнула мать, прямо как раньше, в молодости. Заскрипели пружины кровати. За стеклом взвыл порыв ветра, и капель стала совсем безумной.
– Это называется синдром Плюшкина, – заорала с кухни Рита, закатывая рукава блузки, оглядывая творившийся вокруг беспорядок. Слух у матери сильно сел, и дочь не была уверена, что та её услышит. – Когда в дом тащат всякий хлам! Ты превращаешь квартиру в помойку! Неужели самой приятно жить на свалке?!
Ответом была тишина, и Рита принялась за работу.
К мокрому лбу прилипали мелкие каштановые кудряшки, и Рита пыталась их сдуть, но ничего не получалась. Руки, покрытые мыльной пеной и жиром, чесались и зудели, внутри поселилось мерзкое и противное чувство, но Рита, игнорируя его, методично расчищала кухню.
Чьи-то ненужные вещи – в чёрные пакеты и завязывать на узел. Сломанные упаковки, бутылочки, пустую грязную тару – туда же, щедро присыпать мусором из тарелок, объедками, костями... Запах стоял жуткий, резало и кололо глаза. Рите то и дело приходило подавлять рвотные рефлексы, утыкаться носом в собственный рукав и мелкими глотками цедить воздух.
Никакие перчатки и маски не помогали. Сгребая мусор, хлам, киснущее и гниющее, она относила пакеты в коридор и громоздила их там, зная, что потом несколько раз придётся бегать на мусорку. Отмывала посуду, замачивала почти в кипятке и долго тёрла железными губками.
Пришла мать, нетвёрдо ступая. Встала, опершись руками о стены, пристально наблюдает, словно надзиратель.
– Что ты стоишь и высматриваешь? – спросила Рита глухо, отдирая высохшую еду от тарелки. Мама молчала, глядя на порхающие в мойке руки.
– Ничего... не выбрасывай, – с трудом наконец-то произнесла она, тяжело дыша. Её крупное тело трепыхалось и дрожало, будто желе, но мать стояла, не желая оставлять дочь без контроля.
– Иди, ложись!
Пришлось её под руки вести обратно в спальню и усаживать на кровать. Старушка смотрела на собственную дочь, словно обиженный младенец, чуть выпячивая нижнюю губу.
На кухне всё вокруг: шкафы, плита, раковина, пол, стол и подоконник – было покрыто чем-то липким и грязным. Абсурд. Рита же только неделю назад... К чёрту.
В холодильнике было не лучше, но женщина, чувствующая уже, как от усталости подгибаются ноги, сунула купленные продукты на полки и пошла в коридор. Застыла на пороге.
Мама, сгорбленная, стояла над мусорными пакетами, быстро и судорожно вытаскивая оттуда сплющенные упаковки из-под шампуней и наматывая на морщинистые руки чужие бледно-салатовые брюки. Увидев дочь, она обернулась, воровато бросив на неё взгляд.
– Не смей выбрасывать! – Затем озарение мелькнуло в бесцветных глазах: – Мои вещи!
– Это мусор, мама, – устало возразила Рита, делая к ней шаг. Этим спорам было уже столько лет... Женщина протянула руку, намереваясь забрать хлам, но мать оскалила зубы и, резко дёрнувшись, бросилась в комнату, прижимая добытое к груди. Старая, немощная, она почти побежала, мелко семеня полными ногами по немытому полу.
На линолеум градом посыпались старые бусы, сломанные шашки, ободок с короной...
Остолбенев, Рита остекленевшим взглядом проследила за матерью. На секунду у дочери возникло чувство, что старуха вот-вот вопьётся желтоватыми зубами в её руки, связывающие мусорные пакеты.
Не желая ничего говорить, Рита сгребла их в кучу, набросила куртку, вышла из зловонной квартиры и крепко заперла её. Даже не попрощалась. Не смогла. Решительность и силы оставили её, и женщине показалось на мгновение, что сейчас она лишь пустой воздушный шарик, сморщенный и некрасивый. Не выдержав, Рита прижалась лбом к обитой дерматином двери и заплакала – без слёз, сухо, всхлипывая тихонько и не понимая, почему это происходит именно с ней.
...Вечером кухня опустела: муж, съевший все котлеты со сковороды и опустошивший тарелку со слипшимися макаронами, ушёл смотреть шизофренически бормочущий телевизор, дочка только вернулась с прогулки и раздевалась в прихожей. Рита, сгорбившись за столом, размешивала в чае сахар и мелкие веточки чабреца, душицы и зверобоя.
– Мам, я дома, – на кухню заглянула дочка, выудила йогурт из холодильника и остановилась. Пристально всмотрелась в бледное материнское лицо. – Что-то случилось?
– Нет. Всё по-старому.
– У бабушки была? – проницательно спросила дочка. Распущенные кудрявые волосы подсвечивала лампочка, и казалось, что голова девушки окутана ровным сияющим светом.
– Да.
– И что там? Всё плохо?.. Помойка?
– Помойка, – отозвалась Рита, пристально наблюдая за кружащимися в чае листочками. – Она опять натащила полную квартиру. И как сил хватает бегать на мусорку? Двери нараспашку. Спит без одежды. Разговаривает с трудом.
Лидка вздохнула грустно, отвела глаза.
– Таблетки пьёт?
– Путает. Знаешь, чуть не укусила меня, когда я попыталась выбросить всё, что она с помойки принесла, – Рита горько ухмыльнулась уголками губ. – Господи, как это страшно... Знаешь, я больше всего на свете боюсь, что однажды стану точно такой же. Старость – самая страшная болезнь.
– С нашей точки зрения, – философски отозвалась Лидка, усаживаясь за стол. – Все когда-то окажемся в такой жизни. Деменция не дремлет. Но... Ведь это нам, НАМ тяжело. Нам печально видеть её... такой. Но, быть может, ей нормально.
– В этом ничего нормального нет, – покачала головой Рита. – Мозг не работает. Начинаешь тащить всё подряд, живёшь в грязи, не понимаешь этого... Почему это происходит? В чём смысл вообще такой жизни: в боли, в таблетках, в неосознавании, непонимании?
– А в нашей жизни какой смысл? – резко спросила дочь. – Сходить на работу? Съездить на природу в выходные? Выбраться в ресторан на праздник? Потренировать мозг сериалами? Не нам судить о её смысле. Он только её.
– Не знаю. Не понимаю, наверное, просто. Уж лучше... лучше уйти ночью, во сне, ничего не почувствовав и не поняв, как умирает твоё сознание. Душа.
Лидка замолчала, придавленная грузом материнских слов. Ложечка с йогуртом замерла на полпути, словно у дочери не хватало сил донести её до рта.
– В бабушке иногда просыпается что-то, – продолжала Рита. – Прежнее. Она смотрит на весь бедлам вокруг круглыми глазами, спрашивает у меня: «Неужели я с ума схожу?». Я успокаиваю. А она опять уходит в себя и начинает бороться за каждую порванную упаковку из-под молока.
– Ей нужна наша поддержка, вот и всё. Это болезнь, не прихоть.
– Я знаю. Мы поддерживаем, как можем. Но можем не всё. У тебя учёба, у меня работа... Мне кажется, что лучше бы бог забирал таких людей, мучающихся, к себе, чтобы они не страдали на земле. Я бы не хотела так уходить... Для чего вообще столько мучений? Инвалиды, больные и страдающие люди, старые и угасающие... Зачем им это всё? Что за изощрённая пытка?
– Это пытка для тебя, – отозвалась Лида и глянула светлыми глазами, в которых мелькнула знакомая бабушкина сталь. – Ты же не можешь ей в голову залезть. Да, для нас это боль. Тяжело убираться постоянно без результата, выбрасывать груды мусора, испытывать стыд и горечь, смотреть на неё такую. Только вот я рада, что бабушка ещё с нами, пусть и вот такая уже, непохожая на себя... Да и кто знает, быть может, для неё всё это побирушничество – счастье?..
– Глупости говоришь, – улыбнулась Рита. – Взрослеешь вроде, а не понимаешь ничего...
– Ещё бы, – Лидка фыркнула. – Чего на философию тебя потянуло? Пусть бабушка живёт, сколько ей дано. Будем помогать. Поддерживать. А чего нам ещё остаётся?
– Ничего, – отозвалась Рита и поставила кружку, словно точку в их разговоре.

***
Лидия Никитична проснулась далеко после полудня – в окна били косые солнечные лучи, сосульки за стеклом застыли и теперь переливались, отбрасывая блики на её кровать. Старушка лежала, глядя на высокое голубое небо, что мелькало за раздуваемой ветерком сероватой занавеской. Прохлада окутывала тело, пробегала по телу невидимыми пальцами и отзывалась где-то внутри.
Ныло сердце, голова была тяжёлой и гулкой.
Старушка не знала, сколько прошло времени, прежде чем она дотянулась до коробки с лекарствами и принялась отсчитывать таблетки. Огромный плакат над кроватью привлёк её внимание, но читать в последнее время становилось всё труднее и труднее – буквы разбегались в разные стороны, мешая составить фразу, поэтому пожилая женщина полагалась лишь на собственную память.
Добраться до кухни теперь стало настоящим приключением – переваливаясь с ноги на ногу, тяжело ступая на скользкий линолеум и держась рукой за стену, она шла шажок за шажком, никуда не торопясь. Её маленькое королевство – бесценные газеты «Уральский рабочий», которые она раньше выписывала на работе и читала от корки до корки, собственная библиотека из множества старых книг... Что-то блеснуло под ногами, и Лидия Никитична с трудом наклонилась, подбирая маленький прозрачный попрыгунчик, в котором застыли разноцветные мерцающие пылинки.
Постояла, глядя на него сквозь солнечный свет. Улыбнулась сморщенными губами. Сердце продолжало немного ныть, но голова стала гораздо яснее. Слабость во всём теле едва давала двигаться, но старушка никуда ведь не торопилась, так?..
В холодильнике обнаружились яблоки: крупные, красные, с восковыми боками. Лидия Никитична вгрызлась желтоватыми пеньками зубов в сочную поверхность, и по подбородку потёк сладкий сок...
Присев на кособокий табурет у окна, женщина продолжила грызть яблоко, чувствуя, как дрожат губы и подбородок. Устроив полные белые локти на подоконнике, старушка вгляделась в заснеженную улицу. Весна только-только пробиралась в город, пригибаясь и прячась в подворотнях, но в форточку уже закрадывался сладковатый свежий запах скорого пробуждения мира...
Положив огрызок на какую-то тарелку, Лидия Никитична задвинула её подальше, опасаясь, что дочка придёт и снова выбросит всё в мусорное ведро. Все её сокровища, её добычу, вещицы, радующие безмерно и бесконечно. В последнее время пожилая женщина всё больше и больше боялась визитов родных, когда, покачиваясь от слабости, контролировала, чтобы они ничего не выбросили.
Они не понимали её...
В голове воцарилась блаженная тишина. Ни мыслей тебе, ни беспокойств, ни тревог и волнений, ни бешеной гонки жизни. Тихо. Хорошо. Спокойно. За окнами бегают мальчишки и девчонки, сдёрнувшие надоевшие за зиму шапки, – швыряются снежками, хохочут звонко и заливисто.
Прохожие спешат по делам, проносятся глянцевые машины, карагач под окнами стоит в убранстве из сосулек. Свежесть льётся сквозь форточку и щекочет белый пух седых волос на голове у старушки.
Ей хорошо. Легко. Спокойно.
В замочной скважине скребутся ключи, но старуха ничего не слышит. В этом тоже есть своя прелесть – никаких надоедливых звуков, крикливых соседей, шумных ремонтов и разрывающей тишину музыки... Она видит мир чуточку нечётко, но лучше и красивее, да и слышит точно так же.
– Бабушка! – кричит в прихожей Лидка, помня про севший у той слух. Останавливается, стягивая с шеи колючий шарф, вынимая из рюкзака пакет с апельсинами, и разглядывает светлый бабушкин силуэт на кухне. Белоснежная, большая, она напоминает тесто в кадке.
Только вот слепить из этого теста уже ничего нельзя.
– Бабушка, – девушка заходит на кухню, стараясь не глядеть на выросшие руины из мусора и хлама, чувствуя лишь каждой клеточкой поселившуюся в квартире затхлую вонь. Спустя полчаса Лидке, напоившей бабушку лекарствами, предстоит схлестнуться с грязью, завоевавшей квартиру, но пока это лишь маячит впереди, а о плохом думать никогда не хочется.
– Бабушка! – стучит легонько по холодильнику слева от силуэта, и старушка вздрагивает, оборачиваясь. Секунда – и в её пустых водянистых глазах вспыхивает узнавание, лицо расцветает улыбкой.
– Внучка, лапушка! – бабушка тянет бледные дряблые руки к девушке, прижимает её к себе, целует мокрыми губами в лоб и щёки. Лидка смеётся, убирает тонкую прядь светлых волос со сморщенного лица, присаживается рядышком на корточки.
– Как дела? – спрашивает она у бабушки, гладя её руки. От старухи пахнет чем-то кислым и терпким (мама редко вынуждает ту залезть в ванну и вымыться), но запах этот – из детства, и девушка от него даже не морщится. Она знает, что все люди неидеальны. Она помнит бабушкин портрет в спальне – острые скулы, высокие чёрные брови, красивые светлые глаза.
Детское восхищение бабушкой давно прошло, на место ему пришли горечь и забота, меланхоличная светлая грусть. Принятие похоже на маленькое чистое счастье. Иногда, когда ничего изменить уже нельзя, остаётся лишь тепло улыбнуться и просто быть рядом.
– Дела? – старушка морщится, вспоминая слова, шевелит тонкими губами, морщится, вглядываясь в застывший идеалистический пейзаж за стеклом. Бегают с гомоном и хохотом дети. Сыплются вниз стеклянные сосульки. – Дела?.. Лучше всех!
– Я очень рада, – смеётся немного преувеличенно Лидка и обнимает бабушку за плечи. – Что, пойдём пить таблетки?
Лидия Никитична улыбается и гладит внучку по плечам. Ей так нравится обнимать их, дочку и внучку, слушать рассказы про их суматошную жизнь, смотреть в родные глаза, порой вспоминать что-то едва уловимое, но такое тёплое и приятное...
Она улыбается и будто светится изнутри. Кажется, что даже сердце перестаёт ныть на мгновение.
Для счастья ей ничего больше и не надо.

Родионова Ирина

Ирина Сергеевна Родионова родилась в Новотроицке Оренбургской области. Окончила Оренбургский государственный университет, став бакалавром по специальности «психология и педагогика». Работает учителем русского языка и литературы в родной школе и психологом в развивающем центре. Автор нескольких фантастических романов и психологических драм. Победитель ежегодного областного конкурсеа «Золотая молодежь Оренбуржья» в номинации «Творческая молодежь» (2019).
Живёт в Новотроицке.

Последнее от Родионова Ирина

Другие материалы в этой категории: « Тонкие нити Горячий снег (главы из романа) »