Версия для печати
1

«Душа болит за всех...»

Оцените материал
(0 голосов)

                  ***
Как посветлела к осени вода,
как потемнела к осени природа!
В моё лицо дохнули холода,
и снегом потянуло с небосвода.
Мои края, знакомые насквозь:
пустынный берег, подзавалье, речка...

Так кто же я — хозяин или гость?
И что у нас — прощанье или  встреча?
От холода я задремал в стогу,
как зверь, готовый погрузиться в спячку,
проснулся, закурил на берегу,
и бросил в воду скомканную пачку,
и не решил, что ближе и родней:
вчерашний шум берёзы отшумевшей
или просторы прибранных полей
и тусклый свет травы заиндевевшей.
И, затянувшись горестным дымком,
спасая тело от осенней дрожи,
я вдаль глядел и думал об одном:
чем ближе ночь, тем родина дороже.

                     ***

Листья мечутся между машин,
на колючем ветру коченеют.
Понимаю, как холодно им,
на глазах золотые чернеют.
Слава Богу, я снова один,
словно в этом какое-то благо!
И смотрю, как из серых глубин
тихо сыплется серая влага.
Я наутро поймаю такси,
подниму воротник от прохлады
и шофёру скажу – отвези
на погосты Великой блокады.
Потому что в одной из могил
мой отец похоронен когда-то.
Неизвестно ни места, ни даты –
устанавливать не было сил.
А недавно в рязанском селе
были праздники в честь Руставели.
Гости прибыли навеселе,
отобедали, песню запели.
Вечерело. Накрапывал дождь
на разбитую сельскую церковь,
на Оку, на есенинский дом...
И, совсем в непогоду померкнув,
любопытные бабы в платках,
зябко пряча тяжёлые руки,
с удивленьем в усталых глазах
молча слушали чудные звуки...
Как смогли вы, друзья, уберечь
за полуторатысячелетье
эту древнегрузинскую речь, –
что ни время, ни пламя, ни меч
не развеяли в пепел наследье!
Что за песни! Какая судьба
донесла их до нашего края!
Репродуктор с вершины столба
что-то бодрое нёс, не смолкая.
Я впадал окончательно в грусть,
на душе становилось постыло,
потому что беспечная Русь
столько песен своих позабыла!
Издали от низины пустой,
рассечённой осенней Окою,
тянет холодом и широтой
и последним движеньем к покою.
Над равниной плывут журавли,
улетают в горячие дали...
Вам спасибо, что вы сберегли,
нам спасибо, что мы растеряли.
Но зато на просторах полей,
на своей беспредельной равнине
полюбили свободу потерь
и терпенье, что пуще гордыни.

                 ***

А где дурачки городские,
народ не от мира сего,
слепые и глухонемые —
повымерли до одного.

Блаженные, нищие духом,
таинственным миром своим
понятные древним старухам,
причастные тварям земным.

Бывало, Порфиша при встрече
откроет трясущийся рот,
и чувствуешь, что человечье
в юродивом ищет исход.

Вот-вот и промолвит такое…
А что ему — совесть чиста
и незачем благо земное
и наша земная тщета.

Сказал бы, да слов не хватило,
чуть-чуть бы — да рухнула связь.
Безумие вновь накатило,
и вновь голова затряслась.

Повымерла эта порода,
здоровый пошёл матерьял,
но город лишился чего-то
и что-то в лице потерял.

Недаром от слабого слова
на косноязычных устах
величье царя Годунова
однажды разрушилось в прах.

 СЛУЧАЙ НА ШОССЕ

                          Вадиму Кожинову

Птица взмыла, но не удержалась —
видно, воздух исчез под крылом,
и влепилась в стекло, и осталось
лишь пятно на стекле лобовом.

То, что — птица, я понял не сразу,
на баранке замлела рука.
Я попал на хорошую трассу —
можно выжать до ста сорока!

Что мне помнить какую-то птаху,
если надо глядеть да глядеть,
чтобы вдруг на обгоне с размаху
в голубой березняк не влететь.

Я — в машине, а значит, не волен
изменить предначертанный путь…
Как хотите, а я не виновен:
все равно бы не смог отвернуть,

потому что вдоль вешнего леса,
где ничто в этот миг не мертво,
с тяжким свистом несетсяжелезо,
попирая законы его.

                ***

Опять разгулялись витии —
шумит мировая орда:
Россия! Россия! Россия!..
Но где же вы были, когда
от Вены и до Амстердама
Европу, как тряпку кроя,
дивизии Гудериана
утюжили ваши поля?
Так что ж — всё прошло-пролетело,
всё шумным быльём поросло,
и слава, и доброе дело,
и кровь, и всемирное зло?
Нет, всё-таки взглянем сквозь годы
без ярости и без прикрас:
прекрасные ваши «свободы» —
что было бы с ними без нас?!
Недаром легли как основа
в синодик гуманных торжеств
и проповедь графа Толстого,
и Жукова маршальский жезл.

ОЗЕРО БЕЗЫМЯННОЕ

Тишина. Ни собак, ни людей
здесь не видно со дня сотворенья.
Только свадебный стон лебедей,
только царственный блеск оперенья.

Только ягель да зубчатый лес,
да в безмолвные белые ночи
тусклый пламень полярных небес
отражают озёра, как очи…

Если есть в человеке душа —
да придёт она после разлуки
под струящийся шум камыша
на озёрные эти излуки.

Пусть останется с миром вдвоём
без меня на закате багряном
и лепечет о чём-то своём
безымянная над Безымянным.

Пусть витает, в пустынном краю
о прошедшей судьбе забывая,
и да примет её, как свою,
лебединая белая стая.

                      ***

Опять, в смертельный сон впадая,
земля в покинутых полях
вглубь промерзает, забывая
о дочерях и сыновьях.

Опять нахлынули заботы
о хлебе, рыбе и тепле,
чтоб в дни столь долгой непогоды
жить трезво и навеселе.

Опять, стремясь к желанной цели,
на­род возобновляет вновь
всё должное в огромном теле –
и страсть, и мощь, и песнь, и кровь.

Мороз такой, что дым столбами
уходит ввысь от древних труб,
и ты холодными губами
снимаешь жар с горячих губ.

Мы люди Северо-Востока
и потому, нахмурив лбы,
глядим то нежно, то жестоко
в заиндевелый лик судьбы.

                  ***

Какой туман!
Он заполняет русло,
ползёт к домам,
скрывая берега,
где медленно теряющая чувства
с оцепененьем борется река...
Дряхлеет мать, но думает о сыне,
о том, что ненадёжен зимний путь
и что туман, клубящийся в долине,
опасен тем, что затекает в грудь.
А сын скорбит о том, что, замерзая,
теряют память реки и поля,
и шепчет в ночь: «Дай веру, мать родная,
и ты не выдай, мать сыра земля...»

                                    ***

Душа болит за всех — за мёртвых и живых,
И жимолости куст, морозом обожжённый,
Роняет жёлтый лист. Холодный ветер стих,
А я сижу, огнём и тьмой заворожённый.

Над чёрною грядой плывёт неясный звон,
То гуси с отчих мест, гонимые морозом,
Протягивают клин сквозь серый небосклон,
Над старым зимовьём, над брошенным покосом.

Российская печаль, свобода и простор
Взлелеяли мой дух и плоть мою вскормили,
И я веду с огнём и ветром разговор
И спрашиваю: как мы душу сохранили?

Но разве разберёшь — о чём бормочет лес,
О чём шумит река, на плёсах замерзая,
Но разве разберёшь, о чём кричит с небес
Летящая на юг гусей полночных стая.

Куняев Станислав

Станислав Юрьевич Куняев родился в 1932 году в Калуге. Окончил филологический факультет Московского государственного университета, работал журналистом, в геологических партиях, заведующим отделом поэзии в журнале «Знамя». В 1976 - 1980 гг. - секретарь Московской писательской организации. Главный редактор журнала «Наш современник» с 1989 года. Автор более 20 книг стихов,прозы,публицистики. Лауреат Государственной премии РСФСР им. М.Горького (1987), Большой литературной премии России (2001), премии «России верные сыны» (2001), Всероссийских литературных премий им. С.. Т. Аксакова (2008), им. Н. С.. Лескова (2012), Патриаршей литературной премии (2013). Живёт в Москве.

Похожие материалы (по тегу)