• Главная

Поездка к Ширгази-хану

Оцените материал
(0 голосов)

ИЗ АРХИВНЫХ НАХОДОК

Алексей Ираклиевич Лёвшин (1798–1870) – писатель, историк, этнограф, один из основателей Русского географического общества, видный политический деятель периода реформы 1861 г. – сделал важный вклад в литературу XIX века об Оренбургском крае. Прослужив в Оренбурге два года и собрав обширный краеведческий материал, он опубликовал в 1823 г. «Исторический и статистический обзор уральских казаков».

Впоследствии А. С. Пушкин, внимательно изучавший это сочинение, отметил, что оно отличается, «как и прочие произведения автора, истинной учёностью и здравою критикою»1. Высокую оценку современников получил и вышедший из печати в 1832 г. трехтомный труд Лёвшина «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей». В нём были впервые сообщены все известные сведения о принявших в 1732 г. российское подданство казахах, которых тогда называли киргиз-кайсаками.
В 1818 г. после окончания Харьковского университета Алексей Лёвшин начал служебную деятельность в министерстве иностранных дел. В это время он уже был автором опубликованных в 1816 г. «Писем из Малороссии», так что в Петербурге сразу вошёл в круг литераторов. Он был хорошо знаком с А. С. Пушкиным, с которым вместе служил в Коллегии иностранных дел, а позднее – в Одессе, в канцелярии новороссийского генерал-губернатора М. С. Воронцова.
Важную роль в жизни Алексея Лёвшина сыграл перевод в Азиатский департамент министерства иностранных дел, где он встретился с Василием Фёдоровичем Тимковским (1781–1832), служившим с 1812 г. в канцелярии государственного секретаря А. С. Шишкова. Писатель, член «Беседы любителей русского слова», знаток латинской и немецкой литературы, Тимковский отличался блестящим красноречием. Один из современников говорил, что «сила пера его нередко уравновешивалась силою его увлекательного изустного слова, в котором я не знал ему равных»2.
На А. И. Лёвшина этот человек произвёл огромное впечатление. Спустя много лет он вспоминал, что В. Ф. Тимковский пленил его «светлым умом, прямотою души, сведениями и бойким пером». «А потому – продолжал он – в 1820 году я вместе с ним отправился в Оренбург в качестве его помощника по сношениям с киргиз-кайсацкими ордами»3.
В. Ф. Тимковский был назначен председателем Оренбургской Пограничной комиссии – особого учреждения, которое с 1799 г. управляло делами киргиз-кайсаков, регулировала отношения с ханом Малой орды, выполняла судебные функции и т. д. Помимо председателя и советников, в неё входили представители орды – султаны и старшины, избиравшиеся на три года. Это учреждение занималось также вопросами, касающимися, отношений России с ханствами Средней Азии4.
Пограничная комиссия была подведомственна министерству иностранных дел, но непосредственно подчинялась оренбургскому военному губернатору. В то время эту должность занимал прошедший славный боевой путь генерал от инфантерии Пётр Кириллович Эссен (1772–1844)5. В Государственном архиве Оренбургской области (ГАОО) хранится «Дело по Высочайшему повелению об определении статского советника Тимковского в должность председателя Оренбургской Пограничной комиссии»6.
В указе Александра I от 22 июня 1820 г., поступившем к Эссену из Правительствующего Сената, значится: «Служащему в Азиатском Департаменте Министерства иностранных дел коллежскому советнику Тимковскому повелеваю исправлять должность председателя Оренбургской Пограничной Комиссии. Того же Департамента титулярному советнику Лёвшину находиться при нём для письмоводства. По уважению ж отличных познаний и ревностных трудов первого и равномерно особенного прилежания и способности второго Всемилостивейше жалую Тимковского в статские советники и Лёвшина в коллежские ассесоры»7.
В. Ф. Тимковский, столичный чиновник и, по отзыву современника, «заядлый либерал», представлял себе положение на юго-востоке России чисто теоретически и в известной степени идеализировал его. Легко понять, что он не нашёл общего языка с хорошо знавшим реальную обстановку П. К. Эссеном. Разногласия по поводу непростых отношений, сложившихся в это время в казахской правящей верхушке, вскоре привели чиновников к открытому конфликту.
А. И. Лёвшин, между тем исполняя служебные обязанности, хорошо познакомился с Оренбургским краем. Он вспоминал впоследствии: «Появление наше в Оренбурге было принято недружелюбно: оно стесняло многие низшие власти в произвольных действиях их и потому скоро возбудило неприятные отношения между начальником нашей маленькой миссии и главным начальником края. Размолвка эта была причиною, что Тимковский отправился в Петербург для объяснения с министерством, а я остался в Оренбурге без определенных отношений к местным властям и почти без дела. Обстоятельство это дало мне счастливую мысль заняться разбором архива Пограничной комиссии; а плодом этого труда, равно как моих частных поездок в киргизскую степь и беспрерывных сношений с ханом и султанами киргизскими было изданное мною, несколько лет после, сочинение моё под названием «Описание киргиз-кайсацких степей»8.
В предисловии к первой части «Описания» А. И. Лёвшин рассказывает о своей работе по сбору материалов об истории и этнографии казахов более подробно. Он пишет: «Первые понятия мои о сем народе почерпнуты мною из архива Азиатского Департамента Министерства иностранных дел в течение 1819 и 1820 годов. Я пополнил оные подробностями, замечаниями, поверьями и всякого рода сведениями в последовавшие за тем два года, кои провёл в Оренбурге и степях Зауральских, будучи туда послан по Высочайшей воле тем же Министерством. Время сие, по обязанностям звания моего и охоте к изучению, посвящено было мною беспрерывным сношениям с киргиз-казаками, поездкам к хану Меньшой орды, султанам и знатнейшим старейшинам сего народа, наблюдениям его нравов и обычаев, собранию преданий, в нем сохранившихся, чтению маршрутов и всякого рода записок о степях киргиз-казачьих; наконец, разбору и рассмотрению архива Оренбургской Пограничной Комиссии, в коей хранятся все бумаги и дела по отношениям правительства Российского с соседственными народами Средней Азии со времени основания Оренбургской линии, или с 1735 года. Нередко, прочитав первую страницу листа и желая перевернуть оный, я видел его распадающимся в руках моих на несколько частей, подобно рукописям Геркуланским»9.
А. И. Лёвшин вернулся в столицу в 1823 г. Но ещё в 1820 г., вскоре после приезда в Оренбург, он опубликовал в журнале «Вестник Европы» статью10, в которой он описывает одну из своих поездок к Ширгази-хану и делится с петербургскими читателями полученными впечатлениями. Ниже приводится текст этой статьи, которая ещё никогда не перепечатывалась.

Свидание с ханом Меньшой киргиз-кайсацкой орды

Вчера возвратился я с К[орсаковым] из путешествия, столь же необыкновенного, сколько любопытного для европейца. Мы ездили в киргиз-кайсацкую степь и были у Высокостепенного Меньшой Орды хана Ширгазы. Приём, нам сделанный сим кочующим повелителем полудикого народа, и жилище его заслуживают быть описанными.
Приехав в пограничную Красногорскую крепость, из которой нам должно было отправиться в степь, оставили мы нашу коляску, сели на верховых лошадей, взяли для прикрытия несколько вооружённых Тептярских казаков и пустились за Урал, составляющий границу нашу от киргизцев.
Версты четыре ехали мы кустарником, потом выбрались на необозримую равнину, покрытую иссохшим ковылём. Правая сторона её была совершенно открыта; в левой синели небольшие горы, на коих возвышалось множество холмов, подобных сахарным головам. Картина сия почти не изменялась до самого ханского аула, от которого в нескольких верстах встретил нас племянник хана султан Мендиар. Подъехав к нам, он снял шапку, спросил нас о здоровье, объявил, что послан нам навстречу, и поскакал показывать нам дорогу, ибо впереди не было никакого следа. Через четверть часа мы увидели небольшой лесок и вдавшуюся в оный полукруглую долину, на которой недалеко от озера разбиты были три большие белые войлочные кибитки. Средняя из них была собственно Ханская; одну крайнюю занимали три жены его, а третью очистили для нас. Против сих трёх в некотором отдалении разбросаны были до 100 маленьких серых и чёрных войлочных же кибиток, в которых живут теленгутыили служащие ханские, или простые киргизцы.
У входа отведённого нам шатра встретил нас меньший сын ханский султан Идига и ещё два султана, родственники его. Каждый из них пожал у нас руки, каждый благодарил за то, что мы приехали к ним, и просил, войдя в палатку, сесть. Полчаса провели мы с ними в изъявлении взаимных вежливостей; потом хан прислал просить нас к себе.
Его Высокостепенство, одетый в шёлковый серебристый халат и сверх оного в соболью шубу, покрытую богатою парчою, а на голове имевший конусообразную бархатную шапочку, шитую золотом и опушенную бобровым мехом, принял нас у входа в свою кибитку, поблагодарил нас за посещение, сел на стул и посадил нас возле себя на оставшихся двух складных стульях. Султаны же, которые окружали его при сей аудиенции и которых было тут шесть, сели на коврах по общему азиатскому обыкновению, поджав ноги под себя.
С глубочайшим благоговением спросив о здоровье Государя Императора нашего, хан сделал мне несколько вопросов, собственно до меня касающихся, и потом обратился с тем же разговором к моему товарищу; а я начал со всем возможным вниманием осматривать походный дворец его, в котором, невзирая на то, что он в удобствах для жизни уступает преимущество порядочной хижине поселянина, произносятся так же, как и в чертогах сильных монархов, приговоры о жизни и смерти.
Снаружи он покрыт белыми войлоками. Вид у него круглый, к верху суживающийся; в диаметре имеет он до 20 шагов, в высоту аршин 8. Наверху над самою серединою прорезано круглое большое отверстие, по произволу открываемое и закрываемое. В него входит свет и выходит дым от разводимого под оным внизу огня. Внутренние стены, состоящие из складной деревянной решётки, от земли аршина на полтора покрыты сплетёнными из соломы и разных цветных шерстяных ниток занавесками, предназначенными для того, чтобы в жары, когда наружный войлок подымется, сквозь оные мог входить в кибитку свежий воздух, не занося с собою пыли. Вверху обтянут шерстяною пёстрою тканью. Часть, противулежащая дверям, занята была множеством сибирской работы сундуков, поставленных один на другой и покрытых бухарскими и персидскими коврами, на которых лежали парчовые, суконные и бархатные, золотым позументом обитые халаты и шубы. На левой стороне развешено было оружие, состоящее из трёх сабель, одной золотой, драгоценными каменьями осыпанной, которая пожалована хану Государем Императором, и двух турецких, в серебре обделанных, из турецких же, богато украшенных ружей и пистолетов, из одного простого ружья, с приложенными к нему сошками, из колчана со стрелами, из лука и нескольких мелких снарядов для вооружения. По правую сторону на сундуке разложены были три седла с разными украшениями, сердоликами и бирюзами; возле них висела конская сбруя с серебряными и золотыми насечками, вычеканенными в ханском ауле одним из его киргизцев. Тут же стоял четвероугольный деревянный ящик, испещрённый разноцветными крашеными косточками и резьбою, а в нём покрытый ковром кожаный мешок с кумысом и лопаточка для мешания сего любимого напитка всех кочевых народов. Далее стояли две пёстрые чаши, имеющие почти аршин в поперечнике и выдолбленные из одного дерева; над ними повешен был маленький серебряный самовар; посередине же кибитки стоял складной столик, покрытый красным платком.
По окончании первых приветствий хан взглянул на своего дворецкого или гофмейстера, и нам тотчас подали прекрасный серебряный позолоченный чайник с чаем и несколько раззолоченных же фарфоровых чашек, из коих одна, превосходя величиною своею прочие, показывала, что предназначена для особы самого хана. После сего угощения мы возвратились в нашу кибитку: это было около полудня.
Часа в два пришёл к нам с четырьмя султанами старший сын ханский, султан Ишгазы, только что возвратившийся с охоты. Он повторил те же вежливости и вопросы, которые слышали мы от отца его, и потом спросил, можно ли нас потчевать киргизским кушаньем. Мы отвечали, что желаем быть угощаемы по всем принятым у них обыкновениям, и нам принесли в оловянной чаше биш-бармак, т. е. молодого вареного в солёной воде баранчика, которым накормить приезжего киргизцы считают за долг. Мясо было необыкновенно жирно и довольно вкусно; но имело неприятный запах. Сын ханский, заметив, что мы мало едим, подошёл к нам и просил окончить баранчика. Я отозвался, что русские мало едят. Он отвечал: «Киргизы на вас в этом не похожи, ибо иные из нас съедают по целому барану». Мы решительно признались, что уступаем им первенство и встали из-за стола. Тогда старший между султанами вынул из чаши оставшееся мясо и разделил его руками между всеми предстоявшими, а нам налил из кожаного сосуда, сшитого наподобие наших чайников, две большие китайские чашки кумысу. Таков был обед наш.
Вечером, когда солнце зашло и стало прохладно, принесли в кибитку нашу вязанку дров и разложили посередине ея огонь. Хозяева все сели вокруг огня, мы сделали то же и начали разговор об обрядах, образе жизни, обыкновениях киргизцев. Я спросил одного султана, имеют ли они музыку. Он, не отвечая, тотчас вышел и скоро возвратился с одним простым киргизцем, который держал в руке пустую травяную трость в аршин длины с тремя на конце прорезанными отверстиями, без всяких клапанов и перегородок внутри. Это единственный киргизский музыкальный инструмент, называемый ими чебызга! Знаменитый игрок подошёл к огню, сел, надулся, взял в зубы принесённую им трость и, как кажется, в полной уверенности очаровать нас своим искусством, заиграл. Концерт его был более дик, нежели мы ожидали, несмотря на всю умеренность наших требований. Взяв у него чебызгу, я сам хотел надуть несколько нот, но все мои усилия были напрасны: ибо после увидел я, что игра на ней есть не что иное, как пение внутренностию гортани, из которой выходящие охриплые звуки, проходя через тростник, обращаются в самые грубые и дикие тоны, особенно в низких нотах. Слушая таковую музыку, сидя ночью на земле у огня, несколько раз угасавшего и опять разводимого, и видя себя в кругу людей, которые толпились один перед другим для того, чтобы взглянуть на нас, и которых язык, образ жизни, одежда, словом, всё для нас было ново и необыкновенно, можно было забыться и представить себя во сне перенесённым на какой-нибудь неизвестный остров.
Второй концерт или вторая часть полного концерта была полурусская. Она состояла в игре на балалайке, на которой меньшой сын хана, желая угостить нас как можно почётнее, сам проиграл нам один давно известный мне экоссез, выученный им у русских, и несколько песен киргизских, туркменских и калмыцких, из которых одна была очень изрядная, и две или три состояли из двух колен, по два раза повторяемых.
После увеселений нас опять позвали к хану. Мы нашли его греющимся у разведенного в кибитке его огня, накинули на себя поданные нам собольи шубы, сели возле него и довольно долго говорили с ним о невыгодах кочевой жизни, о желании его иметь дом для зимы и о намерении завести хлебопашество для примера подвластным своим; потом напились чаю, кумысу и отправились спать.
Любопытство видеть стада киргизские и картину утренних забот кочевого народа пробудило меня часа за два до восхождения солнца. Я вышел в поле, пиближился к передним кибиткам, занимаемым ханскими служителями, и увидел между оными неподвижно лежащих до 3000 овец, около 800 лошадей и более 120 верблюдов. Лишь только первые лучи солнечные начали показываться, всё пришло в движение: люди стали взад и вперёд ходить, скот поднялся и зашевелился. Прошло с небольшим полчаса, и стада потянулись в обе стороны. Тут любопытнее всего было видеть между бегущими овцами важно выступающих верблюдов, на которых сидели пастухи, повелители толпившихся около них тысяч.
Картина жизни кочевого народа должна быть очень сходна с картиною времен патриархальных и взгляд на киргизцев легко напоминает нам современников Авраама, также кочевавших в земле обетованной. Степь киргизская и обитатели оной любопытны не только для ума наблюдателя, но и для воображения стихотворца.
Возвратясь в кибитку свою, я нашёл тут ханских сыновей и поставленный на столе самовар с тем же богатым чайным прибором, который видели накануне. Приняв от хозяев поздравление с добрым утром и окончив чай, к которому принесли им довольно дурного из овечьего молока сделанного масла и несколько кусков круту или сыру, добываемого из овечьего же молока чрез продолжительное выпаривание, мы пошли к хану прощаться. Он с непритворною ласкою опять поблагодарил нас за посещение, просил помнить его, опять приехать к нему, и, взяв нас за руки, предложил нам в знак памяти, по обычаю, у них данному, выбрать то, что нам более нравится у него в кибитке. Мы отказались, принесли нашу признательность за угощение, изъявили в пышных азиатских выражениях желание, да озарит дом его светило благополучия, и откланялись.
Приготовления к отъезду задержали нас ещё с час в кибитке нашей. Вышед из оной, мы увидели у входа сидящих на конях сыновей ханских, двух племянников и ещё одного султана и одного старшину, а с ним человек до 20 простых киргизцев. Ополчение сие собралось нас провожать; мы тотчас присоединились к нему с нашими тептярями и поехали вместе обратно к границе. День был прекрасный, тихий и жар доходил в полдень до 20 градусов Реомюра. Такая погода 16 октября столь же была необыкновенна для нас, жителей севера, как и окружающие нас люди.
Проехав версты две, старший сын хана сказал мне, что желает позабавить нас, и потом, оборотясь назад, что-то приказал едущим за ним киргизцам. Тотчас один из них запел песню, в которой превозносил милости нашего императора к хану их, желал его Величеству долго жить, и, наконец, хвалил нас, приглашая опять приехать к ним в степь. По окончании сей оды, певец повернул лошадь и поехал в нескольких шагах от нас на левую сторону, в то же время другой киргизец взял вправо, – и начался дуэт. Первый певец, пропев один куплет, умолк; потом запел второй, потом продолжал опять первый, за ним опять второй, и так далее. По однообразному напеву их я думал, что оба поют одно; но мне объяснили, что они спорят, и что один, выхваляя свою любезную, жалел, что она его забыла и вышла замуж; а другой утверждал, что она не заслуживает сожаления и что она собою не хороша. Всё слышанное нами тут было пропето без всякого приготовления: ибо киргизцы не имеют таких песен, которые, быв однажды сочинены, переходили бы от одного к другому; всякий из них сам сочиняет, мешая разные мысли свои с изображениями встречавшихся глазам предметов, всякий сам импровизатор.
С таковою музыкою и при необыкновенном свисте одного из султанов, имевшего в зубах кусочек тростника, подъехали мы к Уралу, через который должно было переправляться вброд. Пока мы с К[орсаковым] рассуждали, где безопаснее ехать, между тем сопутники наши поджали под себя ноги, сели на седлах так же, как садятся на полу и, держась на лошадях коленами, пустились через воду. С любопытством взглянув на их ловкость, мы последовали за ними и приехали на другой берег с мокрыми ногами, тогда как они были совершенно сухи.
Тут все провожавшие нас простые киргизцы возвратились, а сыновья ханские и прочие султаны доехали с нами до первого форпоста нашего, и тогда уже, поблагодарив нас за посещение и пожелав нам здоровья, расстались с нами.
Пожимая при прощании руку у султана Мендиара, которого месяца четыре назад видел я в Петербурге и который превозносил жизнь петербургскую при выезде из своего аула, я спросил его: «Не лучше ли оставить степь и переселиться в такой прекрасный город?» – «Город чудесный, – отвечал он, – но для меня в степи приятнее; я в ней родился и вырос; я привык к ней и не могу оставить её». Киргизец сей в трёх или четырёх словах сказал мне более, нежели все пространные рассуждения наших европейских ученых о любви к отечеству.

А. Лёвшин
20 октября 1820 года Оренбург

* Аулом называется несколько кибиток, вместе расположенных; это подвижное селение
** Султанами у киргизцев называются только дети и потомки ханов
*** Теленгуты суть рабы, взятые в плен или происходящие от пленников
**** Биш – пять, бармак – палец

 

ИСТОЧНИКИ

1. Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. – Изд. 2-е, Л.: «Наука», 1989. – С. 232–233.
2. Русский биографический словарь. Т. «Суворов–Ткачёв». – СПб., 1912. – С. 520-521.
3. Полевой Н. А. Материалы по истории русской литературы и журналистики 30-х гг. – Л., 1934. – С. 527;
На память юбилея А. И. Лёвшина. – СПб., 1868. – С 29.
4. Матвиевский П. Е. Очерки истории Оренбургского края XVIII-XIX веков. – Оренбург: Оренбургская книга, 2005. – С. 151-154.
5. Семёнов В. Г., Семёнова В. П. Губернаторы Оренбургского края. –Оренбург: Оренбургское книжное издательств, 1999. – С. 178-188.
6. ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 2285.
7. Там же, л. 1.
8. На память юбилея А. И. Лёвшина. – СПб., 1868. – С 29-30.
9. Лёвшин А. И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких орд и степей. Часть первая: известия географические. СПб., 1832. – С. IV-V.
10. Лёвшин А. И. «Свидание с ханом Меньшой киргиз-кайсацкой орды»// Вестник Европы. 1820. № 22. – С. 129-134.

Матвиевская Галина

Галина Павловна Матвиевская родилась в Днепропетровске. Вместе с семьёй в 1941 году переехала в Оренбург.  Окончила Ленинградский государственный университет. Доктор физико-математических наук, член-корреспондент АН Узбекской ССР, академик АН Узбекистана, действительный член Международной академии истории науки. Преподовала в Оренбургском государственном педагогическом университете. Член Союза писателей России, автор многих работ по истории края. Лауреат Всероссийской литературной Пушкинской премии «Капитанская дочка», Шолоховской премии «Они сражаются за Родину», дважды лауреат премии «Оренбургская лира», премии им.  В. Правдухина альманаха «Гостиный Двор»(2009).
Живёт в Оренбурге.

Другие материалы в этой категории: « «Он к нашим детям приходил»