• Главная

Враг народа

Оцените материал
(0 голосов)

РАССКАЗ

Заспанный, только что поднявшийся с постели, я вышел утром из избы. Солнце било по глазам смеющимся светом и будто стыдило: эх ты, засоня!
За нашим огородом, за вётлами и клёнами слышались детские голоса. Там озерцо, где мы купались. Скорее туда…

На берегу разбросаны рубашонки, штанишки – вся ребятня в воде; плещутся и кричат так, что, кажется, озерцо вздыбилось брызгами и не опадает. Увидев меня, торопливо выбрались на берег и сообщили:
– У бабки Пелагеи сын вернулся.
– Он враг народа!
– Тише, ты!.. – дал кому-то подзатыльник Лёвка Сурин и сказал таинственно и грозно. – Из тюрьмы сбежал, наверное.
Известие ошарашило. Все мы читали про Павлика Морозова, убитого кулаками, смотрели кино, как враги народа устроили в шахте обвал, когда Балун и Ваня Курский захотели стать стахановцами.
– Надо следить за ним. Подкрадёмся... – сказал Лёвка, как главный и, уверенный, что все пойдут за ним, направился к хутору.
– Стойте, – крикнул я. – Обдумать надо...
– А чего думать? – возразил Лёвка. Зёрнышки его глаз весело прыгали среди веснушек и говорили, что понимают причину моей задиристости. Мы с ним соперничали.
– Чего?.. Вооружиться надо! – пришла спасительная мысль.
Мальчишки оторопело уставились на меня и тут же согласились с предложением. Всех охватывал азарт новой необыкновенной игры, интересной и опасной, и теперь они безоговорочно подчинялись мне.
Я стал командиром, и как командир выслушивал ребят, чем они могут вооружиться, отпускал их по домам за палками, косырями, рогатками. Сам я решил вооружиться штыком. Но прежде, чем пойти вытаскивать его из стены, я огородами пробрался ко двору бабки Пелагеи, умершей в прошлом году, и, прячась в лопухах, стал разглядывать врага.
Был он тощий, одет в тёмное. Верёвка вместо пояска поддерживала его залатанные штаны, на босых ногах – женские глубокие галоши. Наверно, бабкины надел, – догадался я. Мужчина косил ко мне спиной, и я видел его короткую шею и наголо стриженный затылок. Скосив последнюю крапивину, он вернулся к избе, приставил к стене косу, а сам сел на порог и, привалясь к двери, закрыл глаза, подставив лицо солнышку. На лице его было столько покоя, что мне стало боязно пошевелиться, чтобы своим шорохом не потревожить его.
А потом вспомнилось, что он – враг народа, что его надо ненавидеть, следить за ним, и я попятился из лопухов, чтобы бежать домой вооружаться.

Во дворе меня ждали Лёвка и Борис Сморчков. У Лёвки был отцовский сапожный нож, известный нашей ребятне своей остротой: паутину резал, не натягивая её, и, казалось, от одного приближения. Я подержал нож в руке, грозно помахал им и вернул Лёвке: годится! Борис Сморчков, ловкий и драчливый, принёс маленький плотницкий топорик. Махая им перед собой крест-накрест, сверкая отточенным лезвием, он пошёл на нас с Лёвкой, и мы в страхе отпрянули: вот это да! Моим оружием должен стать штык.
Он был вбит в бревно стены почти до втулки, которая надевается на дуло винтовки. Расстояние между втулкой и бревном позволяло подсунуть крепкую палку. Я принёс из кухни ухват, которым бабушка ставила в печку чугунки, подсунул под втулку, потянули втроём за ручку – штык даже не качнулся, а ухват переломился.
Пришлось принести другой рогач, самый большой, с помощью которого по катку вкатывался в печку ведёрный чугун. Подсунул его под втулку штыка, Лёвка надел на него петлю, собиравшиеся во дворе ребята дружно потянули верёвку… И вновь треск переломившегося черенка и общее весёлое падение.
– Лом нужен, – уставился я на Бориса: единственный на всё село лом был у Сморчковых.
– Он же согнётся, – боязливо потупился Борис.– А потом мне дед задаст.
– Не задаст. Для борьбы надо, а ты... жадина!
Пришла бабушка, увидела во дворе наше воинство и заохала, запричитала:
– Ба-атюшки! Да с кем же вы собрались воевать? Только-только война кончилась, а вы опять накликать её хотите?! Я вот сейчас по домам пойду, расскажу, чтоб вам задали... Ишь, вояки!
Ребята разбежались, оставив меня с кучей переломанных рогачей. Прятать их было поздно. Бабушка приблизилась к распахнутым в сенцы дверям и… всё увидела.
– Господи! Царица небесная, – беспомощно смотрела то на свои переломанные ухваты, то на меня, измазанного сажей.
– На кой... же ты поломал рогачи?
– Штык вынимал... Я сделаю тебе новые черенки, лучше этих.
– Зачем те штык?
Я рассказал, что в деревне появился враг народа. Теперь и бабушка задумалась. Пнула поломанные ухваты и прошла в избу.
Она долго молчала, отвечала невпопад и вообще была непохожей на себя. Часто останавливалась и подолгу смотрела в пустоту, покачивая головой.

Пришла соседка бабушка Шура, остроносая и быстрая, как ворона. Она рассказала, как вражина приходил к ней брать косу, чтоб выкосить крапиву, и теперь не знает она, как ей быть: заявить в сельсовет или нет?
– Чего заявлять?! – оборвала её бабушка.
– Так ведь враг…. Войну отсиделся в лагерях, а теперь приполз... Живой и без царапин. Все так говорят...
– Мёртвым, что ли, приползти надо было? – сердилась бабушка. – Все говорят… А он Пелагеи, свояченицы твоей сын... Как нянчила, помнишь?..
– Дак и... Как не помнить... С Петенькой моим играли, – покосилась она на меня, притихшего за столом, подняла фартук и стала сморкаться в него.
Я не понимал бабушку. Может, она забыла про Павлика Морозова, о котором читал ей.
– Помнишь, как Веру Копылову из горящей фермы вынес? – спросила бабушка.
– Так он же, сказывали…
– Вынес! – оборвала её бабушка. – А сейчас у них трое детей. А Сурина женили как? Не отдавали за него Надю-то, говорили, голодранец, мол. А Коленька сапоги ему дал, а ещё лисью шкурку. С моим Данилой они, сказывали, неделю за лисой гонялись и, чтоб не делить, Сурину её отдали.
– Вона что...– удивлённо качала головой баба Шура, словно узнав большую новость. – Вон как было-то!.. Да, да, да... Та шкурка-то хорошо их поддержала в войну: мешок проса за неё взяли.
Когда соседка ушла, я стал расспрашивать бабушку про врага народа: почему он враг, если хороший, как она говорит. Бабушка отмахнулась, сказав, что я ещё маленький, ничего не пойму и потому нечего мне лезть в дела взрослых.
И я побежал на озерцо. Там уже собралась вся наша ребятня, вооружённая и боевая. Мне сообщили, что Лёвка узнал что-то и молчит.
– Чтобы все знали, – сказал Лёвка, сурово оглядев нас. – Он Сталина бил кнутом. Вошёл в правление – и кнутом по портрету вжик!..
Мы все онемели, вытаращили глаза и раскрыли рты.
– Вот гад, а?! – сказал Васька Копылов и выхватил из кармана рогатку, стал натягивать её во всю длину. – Я окна ему выбью!
– Все окна ему перебьём, чтоб убирался с хутора, – поддержал его Лёвка и стал распределять ребят, кому с какой стороны дома подойти и какие бить окна.
– Ну-ка ты, помолчи, – оборвал его. – Раскомандовался. А сам не знаешь, как.
– Чего я не знаю, – наскакивал Лёвка.
– А вот того... Выскочит он с ножом, что будем делать?
– Разбежимся.
– Ты удерёшь. Быстрее всех бегаешь, а малыши как? – оглядел я испуганно притихших малышей, и предложил. – Мы закроем его. Подкрадёмся к двери, накладку на пробой и палкой заткнём. Тогда хоть что можно делать.
– Спички у меня есть, – вытащил из кармана Мишка Сухоручкин коробок спичек и потарахтел ими.
Ребята вопрошающе уставились на меня, ожидая, что я скажу. Наверное, у всех мелькнула одна и та же мысль, а мне вдруг почему-то стало жалко Колюшку, спасшего из горящей фермы Мишкину мать.
– А чо? – торопил меня Лёвка. – Подожгём и разбежимся.
– Он мать его спас, – сказал, кивнув на Мишку, – из горящей фермы вынес. И твоего отца женил, – уставился я на Лёвку. Противным он был мне тогда, говорил ему со злостью: – Отец твой в лаптях ходил, а Колюшка ему свои сапоги отдал, чтоб мог жениться. И лисью шкурку вам отдал. На неё вы мешок проса выменяли в войну, чтоб не помереть с голода.
– Врёшь, – пошёл на меня Лёвка.
– Сам… – не успел я ответить, получив удар по уху. Начал драку Лёвка, а помогал ему Мишка: били, куда попало, визжа от злости.
Избив меня, они ушли. Потянулись за ними и другие ребята. Борис остался, чтобы помочь мне дойти до дома, но я прогнал его, обидевшись: брат называется... Поскуливая от обиды, побрёл домой.

Бабушка опять охала и ругала меня. Я дождался, когда она успокоится, и опять пристал к ней с расспросами о враге народа, из-за которого пострадал.
– За что он Сталина бил кнутом? – вцепился в неё взглядом. – Вошёл в правление, и кнутом по портрету...
Бабушка нахмурилась, повела осторожным взглядом по избе, словно боясь, что нас мог кто-то подслушать, и сказала:
– Мы тогда собрание проводили на общем дворе, а телёнок зашёл в контору. Колюшка пошёл выгнать его. Размахнулся кнутом, да задел портрет. Стекло треснуло – вот и вся беда.
«Жалеет его, – понял я и преподнёс новые примеры, слышанные от ребят:
– А скирды сопрели?.. А скот дох?.. А ферма?..
– Вот-вот, всё на него и свалили... Скирды сопрели, потому что сено было непросохшее. Дожди шли, а велено было скирды метать!.. Падёж скота от бескормицы, – тоже на него свалили. А какой он враг? Чёрная душа прикрылась им, послав на муку.
Это совсем уже было непонятно. Если не враг он, то за что в тюрьму посадили?.. Что-то путает бабушка, решил я.
– Всё равно мы окна ему выбьём, и дом сожжём, чтоб убирался с хутора.
– Это за что же так?..
– За Сталина!
– Малы вы ещё наши дела разбирать, – сказала бабушка.
Кивнув каким-то своим мыслям, бабушка перевязала платок и вроде бы разогнулась, стала решительной и гордой; мельком глянув на меня, распорядилась принести из погреба сала и кринку молока. Сказала так, что я не мог ослушаться, хотя лезть в сырой погреб было противно.
Бабушка Марфа собрала в разложенный на столе белый платок всякую снедь: каравай хлеба, яйца, луковицы, варёные картохи. Развернула принесённое сало, отрезала половину бруска и положила его на каравай. Затем связала концы платка и, кивнув на кринку молока, сказала мне:
– Бери, внучок, пойдём по-беду…

По-беду мы ходили с ней в войну, когда в чей-то дом приносили похоронки. Ходили к Паше Сойкиной, когда ей отрезали ноги. Остаться в ту пору без ног, да с двумя малышами на руках, – это была всем бедам беда. Ещё после войны было... Сгорел дом у Кузякиных, и мы тоже ходили поделить беду, отнесли погорельцам кое-что из одежды, муку, посуду. Потом была какая-то беда с Тосей Сенцовой. На ту беду бабушка меня не брала, а на расспросы не отвечала, буркнув, что мал ещё знать. Но я-то знал, что Тося доигралась с Васькиным отцом, и теперь у Васьки будет братик или сестрёнка в соседней избе. Эта беда мне казалась какой-то не важной, но бабушка долго переживала за Тосю, отнесла ей занавеску на пелёнки, окрестила младенца, чтобы стал он русским, часто нянчила. И вот пришла на хутор ещё какая-то беда. Только к кому?.. Какая?..

Был тот предзакатный час, когда хутор наполнялся голосами и движением. Тарахтели брички, привозившие с работы голосистых баб и смешливых молодок, басисто перекликались мужики, договариваясь об утренних делах, и звонко кричала ребятня; тут и там на улице перед дворами – подальше от мух и комаров – разжигались костерки под таганками, на них накалялись чугунки, и аппетитные запахи затирухи и кондёра – жидкой кашицы из пшена с картошкой, приправленной салом, разливались по улице. Всё, как обычно. У кого же беда?
У колодца нам встретились Мишкина мать Вера и новая сноха дяди Трофима Настёха с коромыслами на плечах; они что-то оживлённо обсуждали, но, заметив бабушку, шествующую с белым узелком, замолчали. Тётка Вера виновато пригнула голову, а когда мы прошли, женщины опять зашептались.
Почему-то примолкли сидевшие на брёвнах возле строящегося дома Копыловых мужики. Они поприветствовали бабушку и смотрели нам вслед, должно быть гадая, куда мы идём. А бабушка вдруг повернула к дому бабуси Пелагеи, прошла двор и, толкнув дверь, вошла в сенцы. К врагу народа!
Оторопев от неожиданности, я держал обеими руками кринку, смотрел то на проём двери, в котором скрылась бабушка, то на мужчин, прекративших дымить цигарками. С ними сидел Лёвка Сурин и таращился на меня с испуганным удивлением. Я растерялся, не зная, что делать. Мелькнула мысль поставить кринку на тропку и сбежать. Но тогда как бабушка?.. Ведь не в гости пришли, по-беду, подумал я, и ноги зашагали к дому. Вбежал в сенцы, когда бабушка входила в избу.
Колюшка сидел за столом и, вытянув руки по столешнице, глядел в окно, через которое ему видны были рассевшиеся на брёвнах мужики. Рассматривал их напряжённо, подавшись мыслями и всем телом туда, и потому не услышал, как мы вошли. А когда бабушка поприветствовала его, вздрогнул, застигнутый врасплох, смутился, убрал под стол руки и смотрел на нас, словно ожидая удар.
– Колюшка, меня-то помнишь?.. Тётка Марфа я...– пошла к нему бабушка, подняв для объятий руки. Обняла его, вскочившего, прижимала его стриженую голову. И вдруг его голова стала дёргаться, трястись. Много раз видел я плачущих женщин, но мужчину… Все вернувшиеся с войны хуторские мужики могли хмуриться только и вообще держались молодцевато, позванивали медалями, да улыбались.
– За что?.. За что... меня...– выкрикивал Колюшка.
Я остался стоять у двери, не понимая... Заговорила бабушка, поглаживая его, как маленького.
– Поплачь... Душа отмякнет. Нельзя в народ с камнем идти.
– А им... можно?.. Десять лет... За что?.. Кто он, этот гад?! – трясся Колюшка и всхлипывал. – Уб-бил бы...с-суку.
– Кто сделал – не скажется… А зачем всех клеймить? Вон дружки – приятели твои, зови да потчуй.
– Не идут...
– Юрка, зови мужиков. Скажи, чтоб шли сюда.
Колюшка, наверно, впервые заметил меня, прижавшегося к косяку двери, и брови его удивлённо дёрнулись.
– Чей?
– Ванюши, – ответила бабушка, вздохнув.
– Мой тоже такой бы был... – сказал Колюшка, жадно впившись в меня взглядом.
Он распрямился и, может быть, захотел подойти ко мне, но я толкнул дверь и вышел из избы.
Подбежав к мужикам, выпалил:
– Вас зовёт... этот. И бабушка сказала, чтобы шли. Гулянка будет.
Мужчины нахмурились. Копылов дремотно потянулся и сказав, что ему завтра рано вставать, пошёл к своему дому. Ушли братья Суховы, пробурчав, что не праздник напиваться. И даже Лёвкин отец, безногий Лексаша, любивший выпить, и тот покрутил головой, оглядываясь на расходившихся по разным сторонам мужиков; выругался, заявив, что не намерен пить со всякой сволочью. И Сурин укатился на своей тележке, толкаясь о землю специальными колодками, зажатыми в мускулистых руках.
Лёвка торжествующе оглядел меня и побежал за отцом.
Я вернулся в дом. На столе уже лежали все наши продукты, принесённые бабушкой в узелке, а Колюшка вынимал из своего заплечного мешочка, с верёвками вместо лямок, бутылку водки. Увидев меня одного, с тревогой глянул за окно.
– Не идут,– сказал я.
– В общем, с тобой будем пить, тетя Марфа, – сказал Колюшка, горько усмехнувшись. Выбил пробку из бутылки и налил в два стаканчика. – Один ты человек тут. Спасибо тебе.
– На народ не сердись,– сказала ему бабушка как-то строго, что он сразу притих. – От человека понёс беду, а народ – он всегда правый. За народ и держись.
О чём они говорили тогда, я не понимал. Но когда мы уходили от Колюшки и шли с бабушкой Марфой вдоль улицы, я увидел и понял, что на хуторе произошло что-то необычное. От всех костерков, собравших семьи повечерять, от всех дворов на бабушку смотрели мужчины и женщины с какими-то утренними, проснувшимися глазами. Некоторые подходили и заговаривали с ней про разные дела. И улыбались при этом легко и радостно. Их радость я понял через много, много лет.

Слащинин Юрий

Юрий Иванович Слащинин родился в Кувандыке  Оренбургской области в 1936 году. Окончил Ленинградский институт экономики. Работал в Оренбургском облпотребсоюзе, госбанке, телецентре, возглавлял в Ташкенте областную газету и республиканский журнал. Прозаик, член Союза писателей России, академик Международной академии информатизации. Живёт в г. Сергиев Посад Московской области.

Другие материалы в этой категории: « Степан и Степанида