• Главная

Мухомор

Оцените материал
(0 голосов)

Познакомились мы случайно. Я купил билет на поезд к моему новому месту работы – в Покровку, райцентр. Ехать было 12 часов, и я решил пошиковать: взял билет в купейный вагон. Часов в пять вечера подошёл московский поезд. Духота стояла ужасная в тот августовский вечер. На станции многолюдно – возвращались отпускники.

Моё место оказалось внизу у окна, что – каждый знает – большое преимущество. Соседом справа оказался человек невысокого роста, юркий, с неспокойными чёрными глазами. Он-то и оказался центром внимания.
Все в купе основательно приготовились к путешествию, и скоро на крохотном вагонном столике места не было от всяческой снеди.
Мой сосед с беспокойными глазами имел странное имя – Мухомор. Объяснил он своё имя с шуткой, просто:
– Мухомором меня кличут. По-настоящему я – Мухоморов Фёдор Иванович, но так случилось, что невезучий я с рождения, всякие беды ко мне липнут как мухи. Вот и прозвали меня в нашем хуторе Мухомором.
Он сыпал шутками направо и налево, успевал первым сказать тост, выпить и закусить, и всё это вперемешку с анекдотами, которых знал множество.
Другими соседями были две женщины: одна чернявая, очень красивая; вторая – блондинка, с необычными золотисто-карими глазами. Обе, что называется, были в соку, и это придавало особую пикантность нашей вечеринке.
Мухомор и я были приблизительно одного возраста – около сорока, в расцвете мужских сил, и старались мы вовсю. Но попутчицы наши оказались «ледями» строгих моральных устоев, и вскоре наша вечеринка превратилась в нормальный разговор повидавших жизнь людей. Я сказал, что учитель, еду к новому месту работы после бурного развода с женой. А когда уточнил, что место назначения Покровка, Мухомор даже подскочил от радости – он жил там.
Женщинам предстояло ехать на одну остановку дальше. Возвращались они из Москвы, с какого-то семинара по сельскому хозяйству. Ту, что чернявая, звали Валентиной, а её подругу – Ольгой.
– Ну, друзья-попутчики, давайте выпьем за любовь, – предложил Мухомор. Он налил нам водку, а дамам вино. Все дружно выпили.
– А что, Фёдор, ты ещё веришь в любовь? – спросила Валентина Мухомора.
– А как же в неё не верить, Валечка? Ведь без любви, как пел Бернес, ничего бы не бывало. Вот я со своею жёнкой прожил двадцать лет, сколько всего случалось между нами: и до развода доходило не раз, и тарелок было переколото больше, чем у меня волос на голове, и поколачивал я её, а всё заканчивалось любовью. Вот и сейчас: не был дома три недели, а истосковался по ней страшно.
– А она? – кокетливо спросила Ольга.
– И она по мне, а как же! – воскликнул Мухомор, доставая сигарету и собираясь выйти покурить.
– Да курите, Фёдор, здесь, чего уж там, и мы с вами заодно, – разрешила Валентина. И, видя, как я потянулся за папироской, рассмеялась, – вагон для курящих!
– Стало быть, ждёт она вас? – затянувшись, переспросила Ольга.
– А куда она денется, – хмыкнул Мухомор.
– Стало быть, доверяете? – продолжала язвить Ольга, – не ревнуете?
Мухомор выпустил колечками дым и улыбнулся, – Не-а! Этим не страдаю.
– А она вас? – втягиваясь в разговор, спросил я.
– Эх, паря, какая баба не ревнует!? Все они из одного теста.
– Ну уж вы скажете! – возмутилась Ольга.
– А что – не так? – взъерошился Мухомор. – К любой телушке готовы приревновать. Вот моя: стоит мне на одном конце посёлка заговорить с какой-нибудь молодухой, – она тут как тут! Какой-то особый нюх у неё на эти дела, что ли...
– Значит, скомпрометировали себя как-то, – вставил я.
– Ага, Федя, колись! – засмеялась Валентина. – Застукала она, видно, вас однажды, а теперь и не верит.
Все засмеялись. Мухомор тоже. Мы выпили и закусили.
Ожидая продолжения разговора, посмотрели на Мухомора. Польщённый таким вниманием, тот вновь заговорил.
– Самое обидное, что не застукала. Чего только не было, баб-то в нашем селе полно, а мужиков – раз-два и обчёлся. Ну... где какой пособишь, разве это грех?
Мухомор на минуту замолчал, достал новую сигарету и, закурив, продолжил.
– Если бы застукала, было б не обидно! Но когда тебя и в хвост и в гриву ни за что, это, касатушки мои, скажу вам, похуже гестапо!
– Так уж и ни за что? – продолжала подтрунивать Ольга. Чувствовалось, что Мухомор ей нравится.
– Да ей-богу, ни за что! Я после одного такого случая две недели ночевал у кума моего, Николая, чтоб ему остаться завтра без похмелья! С него-то всё и началось. Работал я тогда шофёром на автобазе. Да и Колька, кум мой, там же. Ну у шофёров, как известно, вся жизнь на колёсах. Уезжаешь рано, приезжаешь поздно. С Колькой мы не родня, просто так называем друг друга кумами. А наши жёны, хоть и не родня, но вылитые сёстры – не внешне, а фасоном! Как соберёмся гулять, а живём рядом, так одна другой и подпевает: и алкаши мы, и мотуны, и домом не живём, и в кино, как культурные люди, не ходим. Ну знаете всю эту бабскую философию!
Мы засмеялись. Уж слишком знакомую картину описывал Мухомор.
– Ну, значится, – продолжал тот, – достали нас однажды жёнушки, и мы по пьяни пообещали пойти с ними в кино. Вернее, не я, а Колька, хрен моржовый, трепанул, что, мол, завтра пойдём в кино. Я его, когда вышли покурить, чуть с балкона не сбросил. А он мне: «Ну что ты так взбаламутился, сходим, уважим их, зато хоть одно обвинение с нас спишут».
На следующий день я думал, забудут наши бабы про пьяное Колькино обещание. Ан, нет! Часа за три до фильма моя стала штукатуриться. Ну, думаю, всё, пропал вечер! Деваться некуда, взял из загашника бутылку, сунул её в карман полушубка – и готов паря к просмотру любого кинофильма.
Когда подошли к клубу, уже было темно. Не помню, какой фильм тогда показывали, не до афиш было, надо, значится, как-то Кольку утащить за угол, причаститься. Моргаю ему – не понимает. Загляделся на Лариску, которая стояла впереди нас в очереди к кассе, за что тут же получил строгача от своей жены Аниски:
– Смотри, не ослепни, кобель!
Колька, как-то сразу потускнел. Досталось и мне, хоть я на Лариску и не посмотрел даже.
– И этот тоже лыбится! – Это, значит, моя решила повоспитывать. – Кобели, мало им своих жён, на потаскух заглядываются!
Словом, пока они языками чесали, успел я всё-таки Кольке шепнуть, чтоб минут через десять вышел со мной, якобы курнуть. Тот сразу же смекнул, в чём суть.
Зашли, значится, мы в клуб. Народу много. Мы с Колькой сели с краю, объяснив своим жёнушкам, что будем выходить курить, чтобы не мешать им общаться с культурой.
Тут Мухомор замолчал, многозначительно посмотрев на меня. Я понял: надо разлить. Опять все дружно выпили. В купе было тепло и хорошо.
Мухомор продолжил:
– Лариска – это ещё та стервь. Весь райцентр знает про её похождения. Замужем сроду не была, но перетрахалась (прошу у дам пардону) со всеми мужиками. Баба она видная, в соку, мужикам в радость, жёнам их – головная боль.
Ну, значится, просмотрели мы честно минут пятнадцать, и кум мне так громко, по-культурному, делает предложение, мол, не хотите ли, Фёдор Иванович (это он меня так ради куражу по имени-отчеству кличет), выйти покурить? Я, известное дело, согласился. Моя только сверкнула по-змеиному зенками, но смолчала. Мы встали и, так как сидели с краю, на десятом ряду, никого не задевая, по-культурному, чин-чинарём вышли на улицу.
А там было не то что холодно, было мерзопакостно. То есть сам бог в такую погоду разрешает покласть на душу грамм по сто и более. Зашли мы, значится, за угол, я вынул пол-литра, а Колька походный штоф (он с ним никогда не расстаётся) и целлофановый пакетик с «набором жентльмена»: огурцом солёным, куском хлеба и кусочком сала. У Кольки сало лучшее в посёлке.
– Эт как ты дотумкал? – кивнул я на закусон.
А он хихикнул и, откинув полу зипуна, показал пузырь-четушку:
– Я ж не дармоед на халяву пить.
Оприходовали мы всё, что имели в карманах, как полагается, не торопясь, покурили и двинулись досматривать тот злополучный фильм. Перед тем как открыть дверь, Колька пропустил меня вперёд:
– А моя, думаешь, не учует? – спрашиваю. – Ну, твоя не такая зараза, как моя, – хихикнул Колька.
«И то правда», – подумал я и открыл дверь.
Зашли, значится. Темень, хоть зенки выколи. Ну я на ощупь нашёл наш ряд и присел к своей родимой. Сидим, смотрим фильм. Дышать боюсь громко – с мороза алкоголь-то быстро распространяется.
Минут через пять, значится, понял – пронесло. Не заметила, сидит тихо. Кайф пошёл по телу. Сижу, блаженствую. На свою боюсь повернуться, как говорится, не трожь, а то завоняет. Пардон, бабоньки, – осёкся Мухомор. По всей видимости, он изо всех сил старался быть на высоте и не спуститься на тот уровень языка и поведения, к которому привык.
– Да, ничего, Фёдор Иванович, – засмеялась Валентина, – из песни слов не выкинешь!
– Во-во! – поддакнул Мухомор и продолжал. – Словом, захорошело внутри, кровь, можно сказать, взыграла. А, чё, молодой был, опять же, думаю, надо и свою порадовать, а то всё трындит одно: «доброго слова от тебя, не услышишь, ни ласк, ни поцелуев». Вот я и стал потихоньку пододвигаться к ней. Вначале она вроде двинула легонько меня, но я мужик настырный, знаю эти крендели. Чувствую – сдаётся, тоже поближе, значится, пододвигается. Я тогда осмелел вовсю и положил свою руку на её колено. Сам думаю: «Ни хрена себе, я даже и не подозревал, какие коленки у собственной жены! Вот, думаю, как надо любить: в потёмках, с закрытыми глазами, – тогда и своя покажется королевой». Поглаживаю я её коленку, значится, разомлев вчистую. А моя-то, тоже в раж вошла: жмёт мне руку нежно так, как никогда не жала даже по молодости. И вот, когда я уже был на седьмом небе, кум мой Колька как толкнёт меня в бок, аж ребро чуть не выломал. Весь кайф, подлец, сбил. Открыл я глаза, чтоб, значится, повернуться и выразить всё, что я думаю по такому поводу, а Колька весело так шепчет мне прямо в ухо: «Оглянись, дубина!»
Сколько буду жить, не забуду того момента! На экране вдруг пошли светлые кадры, в зале стало светло, как днём. Поворачиваю я свою голову назад и вижу лицо, нет, не лицо, а страшенную физиономию своей жёнушки! Такого выражения я ни до, ни после не видывал! Хуже ядерной войны! Меня как током ударило! Я чуть умом не тронулся: моя-то сзади сидит, а я, по ошибке, в темноте, значится, к чужой подсел! Да ладно бы к совсем чужой, к Лариске-сучке шайтан меня подсадил! Здесь и Лариска, видя такое дело, влепила мне пощёчину и на весь зал как заорёт:
– Нахал! Своей бабы мало, кобель проклятый!
Тут и сзади мне досталось. А Колька, паразит, нет чтобы всё объяснить этим дурам, упал со скамейки от хохота.
Потом он мне рассказал, сначала, мол, он не понял, что мы ошиблись рядами и вместо десятого на девятый опустились, а когда понял и увидел, что я проделываю с Лариской, было уже поздно.
Словом, скандал был на весь посёлок. Досталось и Кольке, так что долго жили мы с ним на осадном положении...
Мы хохотали до слёз над Мухомором, над его «бедами», и на душе у меня впервые за последние годы стало как-то светло и улыбчиво. И долго ещё светился огонёк в нашем прокуренном купе.

Кожевников Павел

Павел Григорьевич Кожевников родился в городе Уральске (ныне Казахстан) в 1949 году в казачьей семье. Окончил факультет английского языка Уральского педагогического института. Учительствовал, занимал разные должности в областных и республиканских организациях Казахстана. Ушёл в бизнес, уехал в Америку, работал переводчиком, вице-президентом частной издательской компании.
Ныне преподаёт в Колорадском университете. Пишет стихи, прозу, печатается в России, США, Германии, Казахстане. Автор 4-х книг, финалист (шорт-лист) VIII Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» (2017). Живёт в городе Колорадо-Спрингс (США).

Последнее от Кожевников Павел