• Главная

«Оба промолчали счастья взрыв...»

Оцените материал
(0 голосов)

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. А. ТОЛСТОЙ

В июле 1859 года Александрин Толстая, фрейлина великой княгини Марии Николаевны, сопровождала её в заграничном путешествии и писала из бельгийского городка Спа двоюродному племяннику Льву Толстому: «С тех пор, как я шагнула за пределы России, потребность иметь оттуда письма стала подобна болезненной жажде. <…> Вижу перед собой новое проявление Божиих прелестей, но вижу только глазами, а душа как будто не открыта к прежним наслаждениям… А Спа – место отличное – большая простота в природе – долина – небольшие, но живописные горы, покрытые сверху донизу деревьями и прорезанные чудными дорожками – а внизу во все направления бесконечные липовые аллеи, которые тенью своею заграждают солнце, а запахом заполняют воздух. Гуляя по ним, мне часто приходит в голову, что как бы хорошо взять под руку самого лучшего человека в мире и идти с ним <…> по этим аллеям долго, долго – пожалуй, хоть до вечности. Нужды нет, что в гору и подчас трудно – то и хорошо, что трудно – рядом друг, а впереди цель, и какая цель. Устанешь, уморишься – и тут ветерок повеет, а вечером месяц светит так нежно. Такая прогулка ещё возможна для вас, милый друг…»1.
Любовь найдёт Льва, он смотрел за счастьем вперёд; Александрин, которая написала эти строки, оглядывалась за своим счастьем назад: любимый Василий Перовский скончался на её руках в далёком Крыму зимой 1857 года. С тех пор восьмое число декабря осталось для Александрин днём горестной утраты и поминовения.
У Василия Алексеевича Перовского (9.02.1795  –  8.12.1857), одного из воспитанников (внебрачных детей) графа А.К. Разумовского, сложилась по-настоящему геройская биография. Он участвовал в войне 1812 года, был захвачен в плен и бежал; служил при дворе и стал любимым адъютантом Николая I; сражался в Русско-турецкой войне, получив тяжёлое ранение; когда встал в строй, уехал поднимать
Оренбуржье и управлял краем в течение пятнадцати лет (два срока). Доблестные труды на благо края в годы губернаторского правления (с 1833-го по 1842 год и с 1851-го по 1857 год) графа Перовского, генерала-адьютанта, генерала по кавалерии, удостоенного высшими орденами Российской империи, останутся памятны навсегда. Рассказы о нём наполнятся «особенным чувством, какое питали к Перовскому сослуживцы и подчинённые, солдаты и простой народ, видя в нём строгого начальника, но, вместе с тем, честного человека, справедливого карателя и милователя, для которого были все равны – начиная от знатного барина и кончая серым мужичком»2.
В «Воспоминаниях» И.Ф. Бларамберга о своей службе в Оренбурге под началом В.А. Перовского есть несколько строчек о родных Александрин. Так в семье обычно звали Александру Андреевну Толстую. Бларамберг писал (1856): «В его [Перовского] огромном дворце жила ещё и родственница, графиня Толстая, с дочерью Софьей; она держала специальный стол, и я у неё часто обедал»3.
Василий Перовский, ровесник упомянутой выше графини Толстой (матушки Александрин), был среди её самых близких друзей, наряду с В.А. Жуковским и А.А. Воейковой, рожд. Протасовой. Здесь тесно переплелись родственные и дружеские связи.
Бабушка Александрин, Елизавета Фёдоровна, урожд. Брыкова, была вторым браком за В.И. Протасовым (Е. А. Протасова, урожд. Бунина, сестра Жуковского). Константин Петрович Толстой, дядя Александрин, был женат на А.А. Перовской (сестре Василия Перовского), воспитавшей знаменитого поэта А.К. Толстого.
В 1826 году семья Толстых переехала из Москвы в Царское Село. Глава семьи, Андрей Андреевич Толстой, отставной гусарский полковник, имевший за плечами героический послужной список, получил новую должность. Он стал советником Царскосельского Дворцового правления. Супруга, Прасковья Васильевна Толстая (урожд. Барыкова), занималась детьми; все они получат хорошее домашнее образование. В семье было пятеро детей, их воспитанию помогала Прасковья Степановна Барыкова, двоюродная сестра Прасковьи Васильевны.
Сохранился рисунок семейства Толстых в Царском Селе, где у них в гостях не раз бывал оренбургский художник А.Ф. Чернышёв. Талантливого художника поддерживал В.А. Перовский. О нём, а также о гостеприимстве царскосельских Толстых упоминается в одном из писем А.Ф. Чернышёва художнику-коллекционеру А.Р. Томилову, двоюродному брату Прасковьи Васильевны. Художник писал: «…Василий Алексеевич был у Толстых, говорил с Праск[овьей] Степановной: «Ес-ли Чернышёв будет так продолжать заниматься, как я его нашёл, через 2 года пошлю его в Италию». Очень лестно мне было это слышать. Буду всеми силами стремиться, чтобы упования благодетельнейшего В. А. [Василия Алексеевича] сбывались…»4.
К задушевной подруге Прасковьи Васильевны, Александре Андреевне Воейковой, испытывал Перовский самые нежные чувства. Любимая друзьями, воспетая поэтами (образ «Светланы» в романтической поэме В.А. Жуковского), она была несчастлива в браке, рано скончалась. Перовский поспешит к ней в Пизу попрощаться, но не успеет. Как крёстный отец её сына Андрея, Василий Алексеевич позаботится о нём и других её детях, вместе с Жуковским и Толстыми. Перовский был холост, воспитывал сына Алексея. Сын окончил Михайловское артиллерийское училище, служил в Оренбурге. На службе он не преуспел, имел неважную репутацию. Умер Алексей Васильевич Перовский сравнительно молодым.
Под началом Перовского служил один из братьев Александрин, Илья Андреевич Толстой. Образование он получил в Школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. В службу вступил 26 декабря 1829 года унтер-офицером в Лейб-гвардии Егерский полк. Из послужного списка Толстого отметим: 22 сентября 1830 года произведён в юнкера; 7 сентября 1832 года – в прапорщики с переводом в Лейб-гвардии Финляндский полк; 21 октября 1840 года поручик Толстой назначен адъютантом к командиру Отдельного Оренбургского корпуса генерал-адъютанту Перовскому, с переходом в Гренадёрский Е. В. Короля Прусского полк капитаном; 19 октября 1841 года произведён в майоры, 15 марта 1843 года – в подполковники; с 8 апреля 1848 года назначен военно-уездным начальником Щавельского уезда Ковенской губернии и на этой должности получил (в 1848 году) чин полковника; 21 мая 1849 года переведён в Полоцкий Егерский полк, к которому присоединился на походе в
Венгрию; 27 января 1850 года прикомандирован к образцовому пехотному полку; 12 мая 1851 года назначен к командиру Отдельного Оренбургского корпуса для особых поручений; с 31 мая 1852 года – помощник командующего Башкиро-Мещерякским войском, с 7 февраля 1853 года – начальник штаба Оренбургского казачьего войска, по состоянию на этой должности произведён (26 августа 1856 года) в генерал-майоры; с 24 октября 1859 года по 6 марта 1863 года – наказной атаман Оренбургского казачьего войска; 27 сентября 1863 года назначен инспектором пограничной стражи и на этой должности произведён (30 августа 1867 года) в генерал-лейтенанты.
Последними в послужном списке генерал-лейтенанта Толстого значатся следующие записи: «[16 апреля 1874 г.] Высочайше повелено графа Толстого зачислить в казачье сословие Оренбургского казачьего войска по станице Оренбургской, с оставлением настоящей должности»; «[17 апреля 1874 г.] Высочайшим указом, данным Правительствующему Сенату, Всемилостивейше повелено присутствовать в Правительствующем Сенате»; «[15 мая 1875 г.] Государь Император Высочайше повелел соизволить бывшему наказному атаману Оренбургского казачьего войска сенатору, генерал-лейтенанту графу Толстому сохранить право ношения мундира, означенному войску присвоенного»5.
В списке орденских наград генерал-лейтенанта Толстого имеются: орден Св. Анны 3-й ст. (1839), 2-й ст. (1854), 1-й ст. (1863); орден Св. Станислава 2-й ст. (1845), 1-й ст. (1859); орден Св. Георгия 4-го кл. (25 лет службы); орден Св. Владимира 4-й ст. (1849), 3-й ст. (1855), 2-й ст. (1871); орден Боевого Орла (1873).
По воспоминаниям А.А. Толстой, одним из лучших друзей брата был А.Д. Столыпин (отец будущего реформатора П.А. Столыпина). Стоит добавить, что И.А. Толстой помог определиться с военной службой (на Кавказе) молодому Льву Толстому, позднее (Лев перевёлся в Дунайскую армию) Аркадий Столыпин станет товарищем Льва Толстого по Севастополю. В те же практически
годы, что и Илья Андреевич Толстой, служил Столыпин наказным атаманом Уральского казачьего войска (1857–1862) и многое привнёс в развитие края, потом развернётся и блестящая его административная карьера. Дружеские отношения Л.Н. Толстого с А.Д. Столыпиным, а также с другим сослуживцем по Севастополю, с Н.А. Крыжановским, приведёт писателя в Уральск (1862), в Оренбург (1876).
Одна из дневниковых записей (22 января 1867 года) Александрин Толстой позволяет также вспомнить и о М.Н. Галкине (Враском): «Вечером у Ильи много говорили с Галкиным (Враским) о тюрьмах в Петербурге. Они здесь ниже всякой критики. Как бы поднять, как бы зажечь этот вопрос?!»6. Именно под руководством М.Н. Галкина-Враского развернётся реформа тюремного дела в России последней трети XIX века.
Михаил Николаевич Галкин (Враской) начинал службу (в 1854 году) в управлении оренбургского и самарского генерал-губернатора Перовского чиновником по дипломатической части; с 1864 года занимал должность помощника управляющего областью оренбургских киргизов, участвовал также в научных экспедициях (член Русского географического общества).
Александрин в одном из писем Льву Толстому оставила о брате такие строки: «Добрейший семьянин и истинно примерный сын». Илья Андреевич рано овдовел. В начале 1850-х годов Толстой привёз из Оренбурга в столицу приёмную дочь Пашеньку. Девочку в семье петербургских Толстых обожали и совершенно заслуженно, благодаря её доброте и особому очарованию; ранняя (в шесть лет) смерть девочки была тяжким горем для родных и прежде, для Прасковьи Васильевны, потерявшей единственную внучку. С Пашенькой не раз общался Лев Толстой и называл «первой девочкой в мире»; в письме Александрин он так отозвался на эту потерю: «Да, мой друг, ваше – горе и это – горе, и с таким злым, изысканным горем велит Бог жить людям. Вот всё, что могу сказать вам о вашем горе, которому, вы знаете, что я сочувствую всей душой. Особенно мне жаль вашу бедную маминьку. В ваши года ещё вы сами для себя интересны, ещё есть для вас счастливые заблуждения, ещё сверстники и сверстницы ваши вам любезны, а в её года любят в последний раз и любят не взрослых, готовых, оконченных, а любят надежду, задатки чего-то, что должно пережить нас самих. Она любила так вас – дочерей, когда вы были очень молоды, но теперь, я уверен, что Пашу она любила больше всех вас»7.
Кроме братьев, Ильи и Василия (погиб во время службы на Кавказе в 1841 году), в семье Толстых подрастали три дочери. «Дядюшка Василья» – так по-семейному они обращались к Перовскому, его в этом доме всегда ждали. С годами детская к нему привязанность одной из дочерей Прасковьи Васильевны, Александрин, выросла в зрелое чувство любви. Всего лишь несколько строк из дневника, ей тогда исполнилось двадцать лет: «Я не буду больше думать о моей любви теперь, о моих страданиях, я лишь желаю, чтобы они нашли отклик в сердцах тех, кого я люблю…»8. Но любовь к Василию Перовскому она сохранила.
На пороге 40-летия Александрин писала: «…настоящая любовь живёт и развивается, часто не требуя взаимности. Я могла бы подтвердить эту истину примером…  но такая школа годится не для всех, хотя научиться там можно многому»9.
Незадолго до кончины Александра Андреевна разбирала свой архив. Вот такими живыми были её воспоминания: «Перечитывала письма Василия Перовского. Я люблю его по-прежнему, всё, что от него – мне так дорого. Мне очень тяжело жечь даже конверты его писем…»10
Александрин так и не вышла замуж, как и её сёстры, Елизавета и Софья. В 1846 году Александрин и Елизавета поступили ко Двору, они стали фрейлинами великой княгини Марии Николаевны, помогая воспитанию её младших детей, Евгении Максимилиановны и Марии Максимилиановны. Жили сёстры Толстые во Дворце у Синего моста (Мариинский дворец).
Александрин Толстая сразу обратила на себя внимание. А.Ф. Тютчева, фрейлина императрицы, писала в своих воспоминаниях, что из женщин при Дворе, все, «кроме Александры Толстой, в высшей степени незначительны».
Александрин была одарённая натура (литературный, музыкальный, живописный талант). Получив домашнее образование, она свободно владела европейскими языками, хорошо знала русскую и зарубежную словесность; много читала и следила за книжными новинками. Александрин являла собой удивительную собеседницу с тем редким даром «гостеприимства мысли», что в своё время А.Ф. Кони отметил у Льва Толстого. Ей также была свойственна общая для Толстых одарённость человеческими страстями, «толстовская дикость», по выражению Льва Николаевича. Полная жизненной силы, деятельная и неутомимая, она, как это видела А.Ф. Тютчева, проживала за одну зиму двадцать пять вёсен. «Я то, что я есть, – громко, открыто, – и никогда не пойму даже осторожности», – таким был девиз Александрин, искренней, не терпящей лжи и притворства. Как же был ей тесен и чужд придворный мир, ограниченный мелкими фрейлинскими обязанностями и праздной суетой, как часто подступала к ней тоска и усталость при виде этой «развращающей пустоты парадов»! Нести добро помогало утешение верой. Толстая была глубоко верующая, убеждённая православная. «…Меня теперь больше привлекают трудности – не потому, что я их люблю, я далека пока от этого, но я всё больше убеждаюсь, что есть нечто соблазнительное, развращающе-привлекательное к тому, что в жизни легко. Избалованная душа как будто изнурилась и тянется на свежий воздух, а свежий воздух не что иное, как усиленная работа для других под оком Господа. Но сколько нужно усилий, если энергичность не вырабатывалась последовательно»11. Зная о необходимости внутреннего делания, не искала «особенных метод и усилий, чтобы приносить пользу людям», она была твёрдо убеждена в том, что «если у нас внутри всё в порядке, благотворное влияние разливается вокруг нас само собой без нашего ведома. Действует ли оно на малый круг или на массу людей – всё равно. Этим Господь сам распорядится, но доброе семя наверно не пропадёт»12.
Александрин не блистала красотой, но обаяние ума и характера привлекало к ней многих. За ней ухаживали, даже молодой Лев Толстой. Их дороги сошлись весной 1857 года. Льву исполнилось двадцать восемь, Александрин была его старше на одиннадцать лет. Несмотря на довольно близкое родство, они тогда мало знали друг о друге.
В том году фрейлины Толстые, Елизавета и Александрин, сопровождали великую княгиню Марию Николаевну в её поездке за границу; весной «малый двор» великой княгини занимал виллу Бокаж недалеко от Женевы. Путешествовал за границей и Толстой. Узнав, что его родственницы находятся рядом, он заехал в Женеву. Эта встреча в Швейцарии положила начало задушевной дружбе Льва и Александрин.
Вот некоторые записи (1857) из дневника Толстого: «[9/21 апреля. Женева-Кларан]. 21 апреля. Встал в 5, ванна, уложился, на пароход. Дурная погода. Не видал, как прошло время с милою Толстою…13 <…> [29 апреля/11 мая. Женева]. К доктору. Пошлый резонёр. К Толстым, весело, с ними на Салев. Очень весело. Как я готов влюбиться, что это ужасно. Ежели бы А[лександрин] была 10-ю годами моложе. Славная натура…»14
Осенью 1857 года Толстой приехал в столицу с проектом лесонасаждения в Тульской губернии. В дневнике он отметил: «[22 октября. Петербург]. 22 октября. Поехал в Петербу[рг], чуть не опоздал. <…> Утро к Министру <...> вечером у Толстых. Прелесть А[лександрин], отрада, утешенье. И не видал я ни одной женщины, доходящей ей до колена»15. Через неделю Толстой записывает: «29 октября. Застал Министра. Плохо успел поговорить о деле. Обедал у Шостак. История Перов[ского]. Прелесть А[лександрин]. У них вечер»16.
Встреча и привязанность ко Льву стала спасением и утешением для Александрин. Судьба её одарила этой удивительной, и как потом окажется, во всю жизнь, дружбой с Толстым, будто в своём бессилии отвратить горе...
В апреле 1857 года Перовский сдал дела генерал-адъютанту А.А. Катенину и попрощался с Оренбургским краем. Он направлялся в Крым для лечения. В столице Перовский смог увидеться только с подругой Александрин, с фрейлиной А.Д. Блудовой, которая в своих воспоминаниях напишет: «Умный и весёлый, нежный и постоянный в своих привязанностях, он остался до конца верен всем, кого любил с молодости. Но как изменяется в моих мыслях этот отрадный образ из дней моего детства, когда припоминаю последнее свидание с ним в Петергофе в 1857 году! Изнурённый, иссохший весь, со впалыми потухшими глазами, еле переводящий дыхание с помощью креозота, с выражением страдания и горя, раздирающим мне душу: от прежнего нашего Перовского остались лишь густые вьющиеся волосы и нежное, неизменно верное сердце!»17
Императрица Александра Фёдоровна предложила Перовскому поселиться в Ореандском дворце.
Брат Борис и доктор Круневич сопровождали Василия Алексеевича в этой поездке. Вот выдержки из рапортов в столицу (А.П. Шувалову) главного смотрителя дворца Козьмина о пребывании Перовского во дворце. В одном из первых рапортов (от 14 сентября 1857 года) Козьмин пишет: «Его Сиятельство по приезде своём в Ореанду, несмотря, что имел ночлег в Ялте, был чрезвычайно слаб, дыхание было весьма затруднительное, так что вышедши у дворца с помощью людей из экипажа, он спросил стул; посидевши немало, он всё-таки не мог следовать пешком до императорского домика, которого желал осмотреть прежде комнат, приготовленных ему в бельэтаже дворца»18.
Последний рапорт отправлен А.П. Шувалову 21 октября 1857 года и в нём говорится следующее: «Господин генерал-адъютант, генерал от кавалерии граф Василий Алексеевич Перовский изъяснил мне лично, что Его Сиятельство удобством в помещении в Ореандском дворце и всеми возможными содействиями с моей стороны к его прожитию – совершенно доволен; но в последнее время, чувствуя внутренне, что болезнь его с каждым днём усиливается и становится для него тяжелее, не надеется в продолжение своей жизни; сознавая при том, что если кончина его последует в Ореанде, то смертию своею оставит для дворца мрачное впечатление, а потому заблагорассудил 20 числа сего октября выехать из Ореанды на жительство в Алупку»19.
В ноябре 1857 года была вызвана в Крым Александрин Толстая. Брат Василия, Борис Алексеевич, расскажет потом в письме сыну Перовского о том, каковы были последние дни жизни его отца: «…Василий Алексеевич умер в нижнем этаже алупкинского дома – в той комнате, из которой окошко приходится почти против огромного дерева, кажется, орехового... <…> Александра Андреевна во время нашего пребывания в Алупке жила в маленькой комнатке – через комнату от той, где скончался Василий Алексеевич. Через коридор оттуда жил я, а подалее – Круневич и священник [Кондратий Иванович]. Из коридора, спустившись несколько ступеней, можно было проходить к Василию Алексеевичу, но мы обыкновенно проходили садом, входя к нему с того крыльца, которое, сколько мне помнится, возле ворот, чтобы не проходить через ту комнату, в которой жила Александра Андреевна. <…> Я вполне чувствую и понимаю то впечатление, которое произвела на тебя его могила, и те мысли, или лучше сказать, чувства, которые толпились в груди твоей, когда ты молился на его гробе. Утешься той мыслию, что в земной жизни своей он с тобой примирился и благословил тебя, умирая, а в будущей – будет твоим заступником и ходатаем перед гробом. Молись тою молитвою, которую внушила тебе его могила и твоё раскаяние, и Бог услышит тебя – не прими моих слов в дурную сторону, потому что я их тебе говорю от души, и потому что так сказал тебе твой отец, если бы он был жив. <…> Уезжая из Крыма, я поручил прислать мне выкройку свода церкви, в склепе которой положили тело Василия Алексеевича. Когда крест был отлит и вделан в него образ Спасителя, который для него дала гр. Александра Андреевна, то он был отправлен в Крым…»20
Василий Алексеевич Перовский был похоронен в Балаклавском Свято-Георгиевском монастыре (в склепе Крестовоздвиженской церкви).
9 февраля 1858 года Александрин отправила письмо епискому Евсевию, выполняя пожелание Перовского. Василий Алексеевич не успел ответить на его последнее письмо, просил Александрин поблагодарить за полезные беседы, а чтобы она могла «вполне и разом» с ним познакомиться, настоял добавить, что «мы [с Александрин] совершенно не имеем ничего друг от друга тайного». Вот что Александрин писала:
«…Часто днём, и большей частью по ночам, когда редко удавалось ему заснуть, граф читал Евангелие – в последний день только от Иоанна, находя, что он убедительнее других Евангелистов, молился много, но, говоря человеческим языком, ему, к сожалению, не была дана сладость молитвы. Всё доставалось ему с трудом и усилием, – и, будучи, можно сказать ребёнком на пути духовном, он упрекал себя в этой невольной и столь тяжкой сухости сердца. «Ах, как я рад, – говаривал он, – когда могу пролить несколько слёз, – тогда только мне кажется, что душа моя не пропала…»
Все распоряжения к смерти были давно им сделаны. Он ждал её. <…> Господь исполнил его желание, – и в милосердии своём послал ему конец тихий, которого при болезни его невозможно было и ожидать. Такой удивительный покой окружил нашего друга, что мы, потеряв в нём самое дорогое, не смели предаваться своей скорби.
Отчаянию не было места, – и мы, хотя со слезами, но и с упованием, что для покойного наступила лучшая жизнь, отвезли бренные его останки в Георгиевский монастырь близ Севастополя. Он сам указал нам на него.
В последние дни своей жизни он, в присутствии моём и своего брата, Бориса Алексеевича, громко перебирал своё прошедшее, не щадя себя и не прощая себе ничего <…>. Эта исповедь совершенно опровергала в наших глазах те бесконечные обвинения в жестокости, которые ещё при его жизни враги его старались распространить на его счёт и которым, к несчастью, многие поверили. <…>. Доброта и глубокое сочувствие к страждущим были отличительной чертой его характера, и сколько слёз было осушено его щедростью! Хотя его левая рука никогда не знала, что делала правая, но он серьёзно уверял меня, что за это никакой похвалы не заслуживает…»21
Когда Александрин вернулась в Петербург, то при Дворе с сочувствием отнеслись к её горю. Фрейлина А.Ф. Тютчева писала сестре Екатерине: «Александрин Толстая вернулась, она выглядит счастливою, что выполнила долг преданности человеку, которого она любила всю жизнь, и утешила его в последние минуты, которые он перенёс как истинный христианин. Действительно, это редчайшее счастье в жизни – сказать себе, что ты был по-настоящему нужен тому, кого любишь более всего на свете»22.
В апреле 1858 года Лев Толстой получил от Александрин письмо: «Встречая в нынешнем году весну, я заставила своё сердце молчать; мне не хотелось переживать острого и болезненного волнения, которое вызывает в нас воскресение природы, и я почти радовалась городской жизни, при которой все времена года одинаковы. Словом, я решилась умышленно не замечать весны <…>. Что теряешь воображением, то вновь обретаешь в воображении, но то, что потеряно в действительности и чего жизнь не может возвратить –
вот что жестоко и что сознаёшь с особой силой, когда пробуешь опять зажить»23.
Пройдут годы, они будут заполнены многими событиями в жизни Александрин Толстой, но она бережно и верно, до конца земных дорог, сохранит в своём сердце любовь к Василию Перовскому.
О Перовском, также о крае, который он так любил, будут теперь вспоминать в своих письмах друг другу Толстые, Александрин и Лев. Обозначим важные вехи.
1862 год. В «Исповеди» Толстой писал о том времени: «В продолжение года я занимался посредничеством, школами и журналом и так измучился, от того особенно, что запутался, так мне тяжела стала борьба по посредничеству, так смутно проявлялась моя деятельность в школах, так противно мне стало моё влияние в журнале, состоявшее всё в одном и том же – в желании учить всех и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболел более духовно, чем физически, бросил всё и поехал в степь к башкирам – дышать воздухом, пить кумыс и жить животною жизнью»24.
Толстой поправился, собирался домой, но там его ждала беда: в Ясную Поляну нагрянули жандармы, они искали запрещённые сочинения Герцена и тайную типографию для печати революционных прокламаций, а кроме того, в школе Толстого преподавали студенты, в благонадёжности которых власти сомневались. В страшном гневе он отправил письмо Александрин, ей, живущей во дворце и в том самом «гадком Петербурге», откуда, Толстой был уверен, проистекает всё зло. Он писал о том, что даже прятаться не станет, а громко объявит о продаже именья, чтобы уехать из России, «где нельзя знать минутой вперёд, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут».
В ответное послание Александрин вложила все силы души: «…Лев, дорогой мой, во имя всего, что у вас было святого в жизни, умоляю вас не принимать никаких крайних мер. <…> Не слушайте никаких советов, подсказанных вам гордостью, оскорблённым самолюбием и даже задетой честью. Взвесьте всё это перед тем самым Богом, который посылал вам дни покоя и счастья. Не давайте одержать верх этим презренным людям, торжествующим теперь то, что они называют вашим поражением. Оставаясь спокойно там, где вы находитесь, и, продолжая ваши работы, вы взбесите их несравненно больше. Неужели у вас нет настолько уважения к самому себе, чтобы быть уверенным, что всё можно приобрести снова и даже с лихвою. Я не хочу, чтобы вы уезжали из Я[сной] П[оляны]. Нигде вы не будете так счастливы и, что ещё важнее, так полезны. Не приносите в жертву вашему гневу, как бы ни был он справедлив, того, что у вас теперь есть. И если возможно – простите. Теперь этого не поймут, быть может, но когда-нибудь впоследствии оценят по благим плодам. Теперь вы истинно стоите на распутье. Надобно выбирать между людьми и Богом, между ненавистью, которая губит себя и других, и любовью и прощением, которые живут вечно. Не преступайте этот закон даже в виду ваших личных терзаний и неудобств. Это может быть самая решительная минута в вашей жизни. <…> В сущности, нет ничего более безжалостного, как несправедливо обиженный человек, твёрдо сознающий свою невинность. Говоря по человечеству, его не в чем упрекать, и в этом ваше преимущество, но есть нечто в тысячу раз более великое, чем эта невинность, и вы это поймёте, как только внимательно посмотрите в свою совесть. Удивительное дело – мы не боимся делать тысячу несправедливостей и беззаконий по отношению к Богу, а первая обрушившаяся на нас несправедливость кажется нам чудовищным фактом, который немыслимо перенести…»25
Лев Толстой, требуя тогда удовлетворения, написал письмо Александру II, письмо было передано через Бориса Перовского. Ответа от властей не последовало.
1873 год. Летом Толстой с семьёй отправился в Самарскую губернию. Там у него была куплена земля и имение в Бузулукском уезде (вблизи р. Тананык). Но отдых семейства омрачил страшный голод, который начался в этих местах из-за засухи. Видя ужасающие размеры бедствия, Толстой обратился с призывом помочь голодающим: он отправил письмо в газету «Московские ведомости». Копию Толстой вложил в письмо Александрин, попросил о помощи: «…в ваши руки это важное и близкое нашему сердцу дело» и закончил послание этими пронзительными строками: «… совестно и больно быть человеком, глядя на их страдания». Толстая распространила весть о бедствии в придворных кругах; пожертвования сделала императрица Мария Александровна. Всего от частных лиц было собрано 1 867 000 рублей деньгами и 21 000 пудов хлеба.
С бедствием справились. «Вы можете быть совершенно спокойны совестью в том участии, которое вы принимали в помощи тамошнему народу. Бедствие было бы ужасное, если бы тогда так дружно не помогли тамошнему народу. И я увидел и узнал, что хотя и не без греха прошло это дело раздачи, всё-таки помощь была действительная и в большей части случаев умная», – писал Александрин в Петербург Лев Толстой  26. Но в том, казалось бы, святом деле помощи нуждающимся, не всё оказалось просто. Горечью наполнены строки его следующего письма Александрин: «Я боюсь, что наделал вам неприятностей голодом самарским. Всегда смолоду, и чем старше, тем больше, ценю одно качество отрицательное выше всего – простоту. Надо наше уродство, чтобы понять только ту путаницу, которая происходит, по какому же случаю? по тому, что голодным людям не голодные, а роскошествующие люди хотят дать кусок хлеба. Хочешь дать – дай, не хочешь – пройди мимо. Казалось бы, чего ещё. Нет, оказывается, что если ты дашь, то ты этим покажешь, что ты враг кого-то и желаешь кого-то огорчить или убедить, а не дашь, то ты этим… Боже мой! Что это? Я только приехал из Москвы, и хотя я избегаю слушать все рассказы о делающих, невольно я приезжаю с таким запасом презрения и отвращения, что долго не могу успокоиться. Особенно с подрастающими детьми, так хочется с ними одинаково серьёзно смотреть на жизнь, и так это трудно, когда дело коснётся людских дел»27.
В оказании помощи голодающим Толстой принял личное участие (организация общественных столовых, денежные пожертвования). Его семья и он сам не оставили людей в беде и в другие неурожайные годы.
1876 год. В первых числа марта Александрин отправила Льву письмо, оправдываясь перед ним за своё молчание, хотя «в стольких случаях моей личной жизни переносилась к вам, на вашу редкую правдивую почву,
но года берут своё. «Стара стала – глупа стала», – как говорили башкирцы про своего г[енерал]-губернатора Эссена, – а колесо вертится так же скоро, как прежде, не принимая в соображение, что силы уже не те, и что за ним не поспеешь»28. Да, мы «как белка в колесе», но о том не стоит и думать, убеждал Толстой, когда писал ответные строки: «Я, по крайней мере, что бы ни делал, всегда убеждаюсь, что du haut de ces pyramides 40 siеcles me contemplement* и что весь мир погибнет, если я остановлюсь. Правда, там сидит бесёнок, который подмигивает и говорит, что всё это толчение воды, но я ему не даю и вы не давайте ходу»29.
Толстая тогда тяжело переживала разлуку со своей воспитанницей, великой княжной Марией Александровной, вышедшей замуж за герцога Эдинбургского. Александра Андреевна стала наставницей девочки, когда той исполнилось 13 лет. Выбор наставницы для своей единственной дочери сделала (в 1866 году) сама императрица Мария Александровна, поскольку хорошо знала о педагогическом таланте Толстой.
«Пора труда, радостного, исполненного наслаждения» – вот какими были для Александры Андреевны восемь лет, проведённые с великой княжной. До конца жизни Толстая сохранит с ней самые тёплые дружеские отношения. В 1888 году Александра Андреевна гостила (за границей) у Марии Александровны. Время, проведённое с бывшей воспитанницей, она, «наслаждаясь ею и её славными детьми», назовёт «настоящим карнавалом для моей старости».
За труды воспитания Александра Андреевна Толстая была удостоена (1874) ордена Св. Екатерины 2-й ст. (малый крест). Александр II, согласно завещанию, отказал Александре Андреевне портрет своей дочери (в возрасте 18 лет) и поблагодарил наставницу: «Гр. Александре Андреевне Толстой. Портрет дочери моей Марии, писаный Винтергальтером <…> в 1871 году, с душевной моею благодарностью за все попечения её о дочери»30.
К воспитанию детей Александра Андреевна относилась серьёзно. Многие вопросы она обсуждала с К.Д. Ушинским и Н.И. Пироговым, и, конечно, с Л.Н. Толстым. Когда И.Н. Захарьин (Якунин) знакомился с архивом Александры Андреевны, то читал составленные ею «Записки о воспитании» и отозвался так: «весьма серьёзного и интересного содержания» (к сожалению, эти записки утеряны).
И всё же некоторые её рецепты воспитания сохранились, к примеру, в письмах старшей дочери Толстого. Татьяна однажды пожаловалась на свою лень, тогда Александра Андреевна выписала ей вот такой рецепт: «…надобно понуждать себя, подшпоривать – но в этом и состоит гимнастика жизни, начиная с малого и доходя до самого высокого. <…> Главное, мне кажется, каждую вещь надобно доводить до последнего совершенства – чтобы не жалеть после»31.
Эта вечная неуспокоенность души, стремление к добру и совершенствованию – всегда объединяло Александру Андреевну и Льва Николаевича, отца Татьяны. Ставшие знаменитыми строки Толстого о том, что «вечная тревога, труд, борьба, лишения – это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек», – эти строки в октябре 1857 года он писал Александрин32. Она их подхватила: «…да я никак и не понимаю, чтобы жизнь могла сделаться стоячею водой. Это-то беспрестанное, часто безотчётное движение вверх-вперёд меня более всего утверждает в бессмертии нашем. Стоило ли бы столько трудиться, бороться, рваться, чтобы потом лечь бессмысленно под надгробный камень и спать непробудным сном»33. В этой перекличке – их кредо, с тем они всегда и жили.
Стоит добавить, что переписка Александрин и Льва начиналась как своеобразный роман воспитания, они даже обращались друг к другу: «бабушка» и «внук». Верный своим парадоксам, Толстой решил, что для родственницы, которая его старше на одиннадцать лет, Александрин слишком молода. В письмах 1850 –  60-х годов драгоценная россыпь советов от «бабушки» «внуку», который тогда был очень одинок, мучился сомнениями, не верил в себя, свой огромный талант. Он ждал и получал от этой «милой покровительницы его души», по признанию Льва, столько тёплых слов любви, душевной поддержки и утешения! Сердечную дружбу и благодарность друг другу они сберегли до конца земных дней...
Возвращаясь в 1876 год, стоит заглянуть в дневник супруги Толстого, Софьи Андреевны, которая писала: «Вообще эту осень Лев Николаевич охотился запоем. Точно в музыке и охоте он искал забвения мучивших его сомнений и исканий. С этой же целью, может быть и бессознательно, он затеял эту поездку в Оренбург»34.
По возвращении Толстой погрузился в чтение источников далёкого времени императора Николая I и декабристов, он вынашивал планы нового сочинения. О помощи писатель попросил Александрин, поскольку у неё хранились бумаги Перовского. Толстой вновь повернулся к истории Перовского, ведь местом событий должно было стать Оренбуржье. Льву Николаевичу было известно, что Перовский примыкал к будущим декабристам и был членом «Союза благоденствия», но позднее в других организациях декабристов не участвовал; во время восстания декабристов Перовский находился рядом с Николаем I, был контужен.
При обсуждении личности и биографии Перовского Лев Николаевич и Александра Андреевна едины в том, что это был человек крупного размаха. «В нём столько «оттенков невыразимой деликатности, нежности и даже поэтичности», – добавляла Александрин к портрету Перовского. Она была благодарна писателю, что он возвратил её к пересмотру тех, уже далёких воспоминаний. 3 февраля 1878 года Александрин писала Льву: «Сначала меня это очень волновало по многим причинам – и кроме всего другого я чувствовала, что теперь буду судить то, что прежде только любила, хотя и никогда не имела способности любить с закрытыми глазами. Чем дороже нам человек, тем яснее, кажется, поражают нас его недостатки, всё равно как больной. Близок он нам – мы приглядываемся к малейшим проявлениям, а если не близок, то мы довольствуемся сведениями об его общем состоянии. Не так ли? Ещё я боялась потерять quelque chose de la poudre d’or qui reste sur nos souvenirs,* но вышло иначе. Чем больше я читала, тем успокоительнее и утешительнее становилось моё чувство.
Я знаю теперь, что то, что я любила, была правда – и напрасно я говорю об этой привязанности, как о нечто прошедшем; 20 лет разлуки ничего не изменили, а близость свидания окрашивает это чувство новым и ярким светом»35.
В марте 1878 года при встрече с Толстым в Петербурге Александрин передала письма Перовского писателю. Но роман о времени Перовского написан не был. Сохранились планы, варианты начатого сочинения «Декабристы» (1863, 1877–1879). Кроме того, остались зарисовки характеров князей Мещеринова, Щетинина в работе «[Князь Фёдор Щетинин]» (1877–1878). О своём тогда настроении упомянул Толстой в письме (1879) А.А. Фету, когда писал, что его дух «один, которым пахло бы, был бы невыносим для стреляющих в людей для блага человечества». Отметила про Льва у себя в дневнике Софья Андреевна Толстая, что на той ступени жизни «дух чисто христианский всё более и более вкрадывался в его душу».
Когда Толстой возвращал письма Перовского, то заметил, что «многие, особенно из Крыма, прелестны и чрезвычайно трогательны». Но Александра Андреевна никак не могла смириться с тем, что писатель отставил роман: «Скажите мне непременно, действительно ли вы совершенно оставили ваших «Декабристов»? В таком случае я буду неутешна. Что за дело, что они не русские, а французы или западники. Разве это тоже не исторический и характерный факт той эпохи? Признаюсь вам со стыдом, что Пётр Великий интересует меня гораздо меньше, <…> меня останавливали на полудороге все возмутительные факты того времени, с которыми я не могу примириться. Ум сознаёт, душа отворачивается»36.
Пройдут годы. Но, перелистывая страницы бессмертного романа «Война и мир», мы будем вновь и вновь встречаться с Василием Алексеевичем Перовским, ведь столько событий из его жизни проживают герои, прообразом которых он стал: Пьер Безухов и Андрей Болконский (пленение Пьера, он же у постели умирающего отца, ранение Андрея).
1883 год. Толстой в последний раз приехал в Самарскую губернию. Он общался с крестьянами по делу сдачи земли в аренду, выступил на сходе крестьян села Гавриловка, беседовал о христианском законе с самарскими молоканами. Воспоминания об этой поездке Лев Николаевич переработал в некоторые главы последнего большого романа «Воскресение» (образ революционера Набатова, беседа Нехлюдова с крестьянами). А самарские молокане приедут позднее (1897) к Толстому просить вернуть своих детей, отобранных властью для воспитания (в православной вере) в монастыре.
С просьбой передать письмо государю Лев Николаевич обратился в том числе к Александре Андреевне: «…не оставляйте меня своей дружбой». Письмо она не получила, но зная, сколь отзывчива была Александра Андреевна на чужую беду, устраниться тогда не могла. Дети в том же году были возвращены их родителям. Стоит добавить, что Толстой часто привлекал Александрин к делу помощи, и она самоотверженно откликалась на его просьбы: ходатайствовала за единомышленников-толстовцев, за смягчение участи политических заключённых; старалась привлечь внимание властей к проблеме духоборов.
Упоминая выше о романе «Воскресение», нельзя обойти вниманием один из его эпизодов, а именно, разговора Нехлюдова с тётушкой (речь идёт об устройстве судьбы Катюши Масловой): «У Aline удивительный приют Магдалин. Я была раз. Они препротивные. Я потом всё мылась. Но Aline corps et аme* занята этим. Так, мы её, твою, к ней отдадим. Уж если, кто исправит, так это Aline»37.
Прототипом Aline стала Александра Андреевна Толстая, которая одной из первых взялась за проблему нравственного восстановления уличных женщин, активно участвуя в создании и работе Петербургского Дома милосердия (вместе с великой княгиней Марией Николаевной). В 1860-х годах Толстая основала на свои личные средства и опекала приют для несовершеннолетних «маленьких Магдалин», как она их называла.
1887 год. Летом этого года Александрин приехала погостить в Ясную Поляну. С супругой Толстого у неё сложились тёплые доверительные отношения. «Я очень полюбила и глубоко уважала эту прекрасную, духовно высокую и сердечную графиню Александру Андреевну», – так писала в дневнике Софья Андреевна Толстая38. К этому времени переписка Александры Андреевны с Львом Николаевичем заметно истончилась, они разошлись по вопросу веры. О жизни его семьи, так ею любимой, она узнавала из писем супруги, Софьи Андреевны, позднее от детей. По просьбе Софьи Андреевны стала Толстая крёстной матерью младшей дочери, так и названной Александрой в её честь.
В тот приезд супруга Толстого признавалась, что «разговоры мы с ней вели бесконечные». Один из разговоров с Александрой Андреевной она передаст на страницах своего дневника: «Мы разговорились о её жизни, и она многое мне откровенно рассказывала. Намекнув о своей любви к графу Перовскому, она грустно замолчала, не дав никаких объяснений и подробностей.
Я догадывалась, что осталось между ней и Перовским что-то недосказанное, достала стихи Фета, недавно мною полученные, и прочла их ей вслух. Стихи начинались словами: «Светил нам день, будя огонь в крови…» и кончались строфой:

И, разлучась навеки, мы поймём,
Что счастья взрыв мы промолчали оба
И что томить он нас придёт вдвоём,
Хоть будем врозь стоять у двери гроба.

Что сделалось с моей милой, старой уже собеседницей, – я и рассказать не сумею. Она быстро вскочила со стула, подошла ко мне, схватила стихи и начала с волнением повторять: «Соmment est-ce qu’il a pu savoir cela! Mail il a lu dans mon cоеur! C’est donc mon histoire avec Perowsky!»*
Волнуясь, она мне рассказала, что, когда граф Перовский, умирая, прощался с ней, он ей признался, что любил всю жизнь её одну и потому не женился. То же самое она сказала ему, что, любя его одного всю жизнь, она ни за кого не вышла замуж. И вот они оба промолчали счастья взрыв. Я тогда впервые поняла, что в жизни женщины всегда главное место занимает любовь, и ничто так не воодушевляет женщину, как это неизменно живущее в сердце чувство…»39
1897 год. В этот год у И.Н. Захарьина (Якунина) вышла книга «Хива. «Зимний поход в Хиву Перовского» в 1839 году, – и «Первое посольство в Хиву» в 1842 году». Он подарил один экземпляр вдове
Б.А. Перовского, затем, по её просьбе, передал книгу Александре Андреевне Толстой. С ней писатель встретился в апартаментах Малого Эрмитажа (Южный павильон). После 1880 года Толстая занимала комнаты на бельэтаже. В 1898-99 гг. он не раз посещал Александру Андреевну, помогал разбирать архив, слушал её интересные рассказы и записывал за ней. Именно Захарьин (Якунин) уговорил Толстую составить литературные воспоминания; она согласилась, но с одним условием, что Иван Николаевич будет «держать редакцию и корректуру». Александра Андреевна подготовила к печати более двухсот писем, но считала, что их напечатать будет возможно только после ухода из жизни обоих адресатов. В марте 1910 года Лев Николаевич перечитал письма и отозвался о них так: «это один из самых лучших материалов для биографии». Переписка Л.Н. Толстого и А.А. Толстой и её воспоминания вышли отдельным изданием в 1911 году.
В апреле 1899 года И.Н. Захарьин (Якунин) встретился с Толстым в Москве. Заочно они были уже знакомы, поскольку Иван Николаевич посылал писателю свой сборник народных рассказов («Тёмные люди») и книгу «Хива». Разговор зашёл о Перовском, был ли он так жесток, каким показал себя главнокомандующим. Захарьин (Якунин) просил не судить Перовского по одному зимнему походу (в 1839 году), в котором были тяжёлые людские потери. Он рассказал Толстому, что в том походе взбунтовались киргизы, которые, уже получив свои деньги, хотели бросить отряд на произвол судьбы в заснеженной степи, и что тогда Перовскому пришлось расстрелять троих, спасая отряд из четырёх тысяч человек. Иван Николаевич также опроверг слухи о том, что Перовский во время этого похода зарывал живьём в землю молодых киргизов-проводников в присутствии их отцов. Ответами Толстой был вполне удовлетворён: «Ах, как я рад, как я рад, что этого не было! <…> я именно был уверен, что Перовский не мог этого сделать»40.
Здесь стоит напомнить, что И.Н. Захарьин (Якунин) в 1890-х работал в Оренбурге, управлял отделением крестьянского поземельного банка. К тому времени он был уже сложившимся литератором, писал стихи, пьесы, рассказы, исторические статьи. Работая над книгой о Перовском, Иван Николаевич кропотливо собирал записки очевидцев, использовал множество разных устных свидетельств.
В 1901 году Захарьин (Якунин) занимался печатанием новой книги «Граф Перовский и его зимний поход в Хиву». Узнав об этом, Толстая вновь напомнила о себе и предложила письма Василия Перовского, написанные им с похода; она сама взялась их переводить с французского. Вот какой поразительный пример трудолюбия явила Александра Андреевна в свои восемьдесят четыре года!
В том же году книга увидела свет. В ней писатель назвал Перовского рыцарем в лучшем и полном значении этого слова, а его устремления, по ним и жил Перовский, – идеальным «кодексом жизни»: «…едва только вы начинаете приближаться к этой величавой и монументальной фигуре и вглядываться в неё, как на вас веет от неё чисто героическим эпосом и, в то же время, такою мягкостью и душевной чистотою, таким идеальным «кодексом жизни», что вы не сомневаетесь ни минуты, что перед вами личность необыкновенная, исключительная – рыцарь в лучшем и в полном значении этого слова, с умом обширным, с сердцем благородным и любящим, чуждый страха, противоречий, лести и честолюбия»41.
1904 год. 31 марта камер-фрейлина Александра Андреевна Толстая скончалась у себя в комнатах Малого Эрмитажа. Она на многие годы пережила Василия Алексеевича Перовского, свою любовь. Царская семья похоронила свою старейшую фрейлину на кладбище Троице-Сергиевой пустыни в Стрельне и поставила памятник, крест из чистейшего белого мрамора. Образ Спасителя и надпись на кресте: «Я есть путь, истина и жизнь» – такой была воля покойной.
Спустя месяц после кончины, Анна Гавриловна Зенкович, дальняя родственница, которая ухаживала за Толстой, написала И.Н. Захарьину (Якунину): «Милостивый Государь Иван Николаевич, ваше желание исполнилось, я нашла прекрасный портрет гр. Перовского, никому не назначенный. <…> О помещении портрета графини в «Новом времени» разговора быть не может: она этого не желала и не любила»42.
В том же году в «Вестнике    Европы» вышел очерк о Толстой, посвящённый её памяти. Иван Николаевич Захарьин (Якунин) назвал Александру Андреевну Толстую одной из блестящих русских женщин XIX столетия, «так высоко стоявшей и сумевшей сохранить на этой высоте все лучшие духовные стороны человека: выдающийся ум, разностороннее образование и солидную эрудицию, – всё это у неё соединялось с неизменною приветливостью, бесконечною добротою сердца и чуткой отзывчивостью на все скорби родины»43.
Идёт время. Уходят люди. Но память о добрых людях всегда возвращается, согревает и окрыляет нас, живущих. Перовский, Толстые – память о них жива…

ИСТОЧНИКИ:

1. Л.Н. Толстой и А.А. Толстая. Переписка (1857–1903). М., 2011. С. 176. Далее сокращённо: ПТ.
2. Захарьин (Якунин) И.Н. Граф Перовский и его зимний поход в Хиву. СПб., 1901. С. 125.
3. Бларамберг И.Ф. Воспоминания. М., 1978. С. 327.
4. РГИА. Ф. 1086. Оп.1. Д. 215. Л. 2 об.
5. РГИА. Ф. 1343. Оп. 54. Д. 776. С.1–14.
6. РГАЛИ. Ф. 318. Оп. 2. Д. 43. Л. 73.
7. ПТ. С. 180.
8. РГИА. Ф. 1086. Оп. 1. Д. 1268. Л. 36–37.
9. ПТ. С. 89–90.
10. РГАЛИ. Ф. 318. Оп. 2. Д. 43. Л. 197.
11. ПТ. С. 202.
12. ПТ. С. 454.
13. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: в 90 т. (Юб.). М., 1928–1958. Т. 47. C. 124. Далее сокращённо: Юб.
14. Юб. Т. 47. С. 127.
15. Юб. Т. 47. С. 159.
16. Юб. Т. 47. С. 160.
17. Блудова А.Д. Воспоминания и записки. СПб., 1871. С. 26–27.
18. Государственный архив Республики Крым. Ф. 248. Оп. 1. Д. 211. Л. 9, 9 об.
19. Там же. Л. 14, 14 об.
20. ГИМ ОПИ. Ф. 368. Оп. 1. Д. 26. Л. 71–73.
21. Захарьин (Якунин) И.Н. Граф Перовский и его зимний поход в Хиву. СПб., 1901. С. 122–124.
22. Толстая А.А. Записки фрейлины: Печальный эпизод из моей жизни при Дворе / Пер. с фр. Л.В. Гладковой. М., 1996. С. 12.
23. ПТ. С. 111.
24. Юб. Т. 23. С. 9–10.
25. ПТ. С. 233.
26. ПТ. С. 320.
27. ПТ. С. 309–310.
28. ПТ. С. 326.
29. ПТ. С. 324.
30. РГИА. Ф. 472. Оп. 24. Д. 21. Л. 11 об.
31. ПТ. С. 547.
32. ПТ. С. 97.
33. ПТ. С. 102.
34. Толстая С.А. Моя жизнь. М., 2011. Т. 1. С. 255.
35. ПТ. С. 354.
36. ПТ. С. 387.
37. Юб. Т. 32. С. 248.
38. Толстая С.А. Моя жизнь. М., 2011. Т. 1. С. 263.
39. Там же. Т. 2. С. 40.
40. Захарьин (Якунин) И.Н. У Льва Николаевича Толстого (личные впечатления) // Исторический вестник. 1900, апрель. С. 147.
41. Захарьин (Якунин) И.Н. Граф Перовский и его зимний поход в Хиву. СПб., 1901. С. 7.
42. РО ИРЛИ (Пушкинский Дом). Ф. 108. Оп. 1. Д. 17. Л. 3, 3 об.
43. Захарьин (Якунин) И.Н. Гр. А.А. Толстая. Личные впечатления и воспоминания // Вестник Европы. 1905. Т. 2. С. 642.